ПИСЬМА

Из Москвы

М. В. Тихонова – В. Г. Тихонову1
29 октября 1941 г.
Здравствуй, папочка! Вчера только отправила тебе письмо, а сегодня получила от тебя. Это, кажется, только второе письмо за всё время войны. Телеграмму от тебя мы вообще не получили. Очень рады, что ты жив и здоров. За нас особенно не беспокойся, т. к. ведь мы в Москве не одни. Нас еще здесь много2. А чему быть – тому не миновать. Тебя, кажется, очень интересуют подробности нашей катастрофы. Изволь. Правда, мы тебе не раз писали об этом, но мне не трудно повторить еще раз. Это случилось в ночь с 29-го на 30-е октября ровно в 20 час. 10 мин. вечера (время знаем совершенно точно, ибо все университетские часы остановились в этот момент). С вечера мы сидели все дома3, одевшись, и как обычно, ждали тревогу. Мама раскладывала пасьянс, а мы с Юрием4 полулежали на кровати. Было уже темновато (было часов 18 ч. 30. м. вечера). Вдруг где-то далеко что-то бухнулось. Мы с Юрием вскочили и решили, что это бомба.
Я предложила спуститься вниз. Юрий не возражал. Одна мама сказала, что это пустяки, что нужно подождать. Не прошло и минуты, как где-то совершенно рядом бухнулось второй раз! Удар был очень сильный. Наши окна задрожали, и дом закачался. Конечно, мы все трое ринулись к двери. Впечатление было такое, что бомба прошибла наш дом (на самом же деле бомба попала в ЦК партии у Ильинских ворот5). У всех был написан ужас на лицах. Из всех квартир побежали люди вниз. Только мы ворвались в квартиру № 1, была брошена третья бомба, тоже совершенно близко от нас. В этот момент была объявлена тревога. Пальба же в это время была отчаянная, так что пройти в убежище было невозможно. Со всех концов летели осколки. Мы стояли в нашем парадном. Я была наготове бежать в убежище, а наши решили остаться в коридоре кв. № 1. Только немножко стихло, я ринулась в убежище № 6 под рабфак6. Прибежала я туда первая. Больше никого не было. Был еще один только дежурный-старичок по убежищу. В этот момент что-то затрещало, зашумело, и свалилась еще одна бомба в стороне Кремля, от которой у нас посыпались все стекла с купола рабфака. Тряхонуло наш рабфак дай боже как. Меня забрал буквально ужас, ибо я боялась, что следующая бомба будет непременно в наш рабфак, а я ведь была там совершенно одна. Если бы меня засыпало, то никто бы и не знал об этом. А бежать уже было некуда, вернее, нельзя было, т. к. очень сильная была стрельба. Меня трясло, как в лихорадке. Наконец, в моё убежище пришли еще несколько человек. Всего нас было человек 6. Наконец, на время всё успокоилось. Мы уже сидели повеселевшие и разговаривали. Немного погодя я и еще одна девушка решили пройти в убежище № 7, следующее за № 6. Оно находится тоже под рабфаком, только не в лабораториях, а в складе. Пройти же в него можно, не выходя на улицу, через коридор. В нём оказалось много народу, т. к. оно было более теплое, чем 6-е убежище. Там укрывались почти все жильцы из нашего дома. Я села рядом с Маней Гулевич, и мы начали разговаривать. Прошло минут 8, не больше. Вдруг как что-то ухнет нам в боковую стену. Здание так и покачнулось. Все рванули со своих мест и полегли на пол, где кто как мог. Я сразу сообразила, что это бомба, но почему-то не легла, а осталась стоять, и даже посмотрела на потолок. Всё это, конечно, было только один момент. Вместе со стуком в стену в убежище ворвалась волна. Всё полетело кувырком со стен, с пола, с потолка что-то очень долго сыпалось. По всему убежищу стояла такая пыль и грязь, что можно было подумать, что прошел самум. Всё вертелось и кружилось. Дышать было очень трудно. Все лежали, уткнувшись кто в платки, кто в воротники. Все двери были, конечно, заперты. Хорошо, что в нашем убежище не было стекол. Однако, все это время была мертвая тишина. Все молчали. Крик поднялся уже несколько позже. Убитых и раненых непосредственно в нашем убежище не оказалось. Были раненые стеклами в общежитии, которое находится рядом с нашим убежищем. Этих раненых привели к нам в убежище на перевязку в наш медпункт. Текла кровь. Все сидели как полоумные. Маня Гулевич кричала, что ее контузило в ухо. Понемножку началось обсуждение, куда упала бомба. Решили, что в рабфак. Многие считали, что в клуб М.Г.У., который сообщается с рабфаком. Я, конечно, думала, что в наш дом на Грановского, 4. Конечно, была почти уверена, что мамы и Юрия нет больше в живых. В это время нам в убежище вбежал Ушаков, на котором буквально не было лица. Он был то красный, то белый, то зеленый. Он что-то очень быстро рассказывал. Я знала, что он оставался вместе с нашими в кв. № 1, однако спросить про Юрия и маму не решалась. Мне казалось, что я не выживу, если узнаю, что с ними что-нибудь случилось. Ушаков кричал, что дом 4 по Грановского весь перекорежило, что он спасся просто чудом. Говорил, что окна и рамы и дыры во всех квартирах повыломаны, и у многих пострадала мебель.
Мне было, конечно, не до мебели. Пропади она вся пропадом в тот момент – мне было всё равно. Наконец, Людмила Осиповна Янушка решила спросить Ушакова, не видал ли он, где Тихоновы. Тот сказал, что все живы и здоровы, отделались только легким падением и ушибами. Мне сразу стало легче. Немножко погодя приползли к нам в убежище мама и Юрий. Если мы, сидящие все в убежище, были черные как вороны, от грязи, то мама с Юрием были белые как мельники, от известки. Встреча была великая. Начались рассказы. Оказалось, что бомба упала как раз на изгородь в Ломоносовском садике. Однако ночь была такая темная, что никто ничего еще не мог тогда видеть. Стали дожидаться утра, а главное, отбоя, который последовал только в 6 часов утра. На дворе был ветер и дождь. Темень на улице была невероятная. Однако мама решила пойти домой. Все же остальные стали дожидаться рассвета. Через час я тоже решила посмотреть, что делается у нас в квартире. Когда я выходила, то увидела, что пристройку при входе в наше убежище сорвало, и около входа лежала куча бревен и досок. На улице всё еще было темно, и где-то вдалеке еще стреляли. Лил дождь, и был сильный ветер. Я с трудом выбралась по лестнице на двор и шарахнулась к стенке от ужаса. Весь двор был буквально засыпан стеклом, железом, досками, рамами и дверями. Оставшиеся рамы болтались на ниточках и от ветра хлопали. Ни одного стекла в окнах не было. Я пошла к себе домой. Только я прошла немножко вперед, как сзади меня с рабфака упала рама. Наконец, я подошла к своему парадному и начала подниматься по лестнице. Идти было трудно, т.к. на дворе всё было еще темно и всё время приходилось спотыкаться на вывороченные рамы и двери. Телефонные шнуры были оборваны и болтались по всей лестнице. На 3-м этаже загородила путь рама с самого большого полукруглого окна. Наконец, я добралась до своего этажа. Наша входная дверь была на месте, но закрывалась очень плохо, и замка не было. Наша кухонная дверь была почти выворочена и болталась. В одном углу был оторван большой кусок штукатурки. Дверь в квартиру тоже плохо открывалась. Когда я вошла, то не могла пройти к себе в комнату, т. к. нашу дверь загородил сломанный туровский7 шкаф. На полу валялись сундуки и ящики. Туровская дверь была настежь, и в их комнате делалось что-то невероятное. Наконец, я открыла свою дверь и пролезла в комнату. Мама спала на своей кровати. Кругом было разорение. На полу была штукатурка и стёкла. Рамы были еще целы, и даже часть стёкол уцелела. Было еще темно. Мне стало страшно, и я пошла опять в убежище. С трепетом душевным я опять спускалась по лестнице. Окна все зияли. На улице что-то сверкало. 
В убежище я просидела еще час-полтора и, как только стало светло, вышла. Днём вид университета был совершенно потрясающий. Во-первых, он был весь какой-то облупленный. На домах висели клоки железа и части рам. Всё это болталось и хлопало. Под ногами была куча стёкол. От купола на рабфаке и нашей библиотеки остался один каркас. Клуб, рабфак, библиотека не имели ни одной входной двери. Здания были треснуты. Ломоносовского садика как не бывало. Изгороди почти не осталось. Все железные ворота вырвало с корнем. Однако воронка от бомбы была небольшая. Это, говорят военные, была торпеда с колоссальной взрывной способностью. Манеж был неузнаваем: ни крыши, ни окон. Всё это зияло дырами. Памятник Ломоносову не существовал. Только его бедная голова валялась. Рядом с Манежем стоял трамвай, который превратился в лепешку. Провода были повреждены. Когда мы всё это увидели, у нас буквально потекли слёзы. Сколько лет стоял наш Университет, и тут в какую-нибудь минуту от него остались развалины.
С утра началась великая уборка и заколачивание окон. Нужно сказать, что стёкла вылетели у всех домов по Грановскому, по Герцена и по Белинскому8. Музей9 зиял своими огромными дырами. Все факультеты на старом здании тоже остались без стекол. У нас окна забивал Юрий. Потолки у нас порядком треснули.
Теперь наш Университет уже приведен в христианский вид. Всё забито и даже покрашено.
Только после этого раз как что где стрельнет или стукнет, так у всех поджилки затрясутся. Боялись выходить на улицу. У всех у нас было нервное потрясение, которое со временем, конечно, прошло. Теперь всё это забылось. Вспоминаешь опять это тогда, когда где-нибудь рядом падает бомба и трясется дом.
Будь здоров. Целую. Привет от наших. Маме сегодня опять лучше.
Маня
P.S. Высоко ли был самолет, мы не знаем, т. к. не имели никакого желания во время тревоги стоять на улице и смотреть в небеса.
1 Тихонов Вячеслав Григорьевич (1889–1956), физик, выпускник Московского Императорского университета (1913), по окончании был оставлен при университете для подготовки к профессорскому званию. В 1920-е годы преподавал в университете, где также заведовал физическим кабинетом для лекционных демонстраций, и в других учебных заведениях Москвы. Основная научная деятельность Тихонова была посвящена исследованиям в области звуковой разведки (акустика выстрела и полета снаряда). В 1930-е годы он был направлен по линии РККА в длительную командировку в Ленинград на пушечный полигон. В начале войны полигон с гражданским персоналом был эвакуирован под Челябинск. К тому времени работы по акустическому обнаружению батарей противника уже дали результаты, точность обнаружения на основе акустического метода составляла порядка 10 метров. Разработанные приборы широко использовались нашими войсками во время блокады Ленинграда: после первого же выстрела координаты дальнобойных немецких пушек вычислялись и передавались на корабли Балтийской флотилии, которые в короткий срок огнем своих главных батарей подавляли вражеские. По окончании войны Тихонов вместе с полигоном вернулся из эвакуации в Ленинград, в 1948 г. защитил по результатам своих работ по военной тематике докторскую диссертацию, был награжден Орденом Трудового Красного Знамени. В 1949 г. он вернулся в Москву и до 1954 г. преподавал в МГУ.
2 Часть москвичей была эвакуирована.
3 Семья Тихоновых жила в доме № 4 по улице Грановского (ныне Романов пер., 4). В этом доме со времени постройки (1900 г., архитектор К.М. Быковский) селились профессора и преподаватели Московского университета. Тихоновы занимали квартиру на 4-м этаже, где до 1911 г. жил заслуженный профессор Московского университета физик Н.А. Умов.
4 Брат М.В. Тихоновой.
5 Речь о доме № 4 по Старой площади (торговый дом Титова постройки 1912–1915 годов, архитектор В.В. Шервуд, сын В.О. Шервуда), где в советское время располагался ЦК РКП(б). Ныне – здание администрации президента.
6 Имеется в виду здание Аудиторного корпуса университета, которое ныне занимает факультет журналистики МГУ. К тому времени размещавшийся здесь с 1919 г. рабочий факультет при университете (с 1921 г. – рабфак им. М.Н. Покровского) уже 4 года как не существовал, но здание по привычке всё еще называли рабфаком.
7 Автор письма, очевидно, имеет в виду имущество семьи директора Зоологического музея Московского университета зоолога Сергея Сергеевича Турова и его жены, тоже зоолога, Лидии Георгиевны Морозовой-Туровой. В это время Туровых не было в Москве, они участвовали в эвакуации коллекций Зоологического музея в г. Ашхабад.
8 Улица Герцена ныне – Большая Никитская. Улицей Белинского в 1920–1994 годах назывался Никитский переулок между Большой Никитской и Тверской улицами.
9Очевидно, речь идет о здании Зоологического музея.

А. Я. Брюсов – М. Н. Левинсон-Нечаевой
24 ноября 1943 г.
Глубокоуважаемая Мария Николаевна, вчера Николай Рудольфович сообщил мне о некоторых моментах жизни в Кустанае, о которых я не знал так как, к сожалению, я не получаю ни от Вас, ни от Марины Михайловны [Постниковой] писем. Так как теперь окончательно выяснилось, что я остаюсь в Москве, и, возможно, только к весне и ненадолго приеду в Кустанай, то я считаю необходимым сделать Вам и Марии Михайловне ряд предложений, которые, я убежден, Вы не отклоните; ваш отказ от этих предложений очень обидел бы меня, ибо показал бы, что Вы не считаете меня своим товарищем, и не хотите принять от меня даже маленьких дружеских услуг.
Во-первых, я прошу Вас взять и использовать оставленные мною в Кустанае дрова. Полметра из них были куплены мною у Ревекки Александровны [Лурье], и я имею право по постою располагать ими. Остальные были получены через хранилище и, быть может, потребуется согласие Льва Дмитриевича [Морозова]. Надеюсь, что он его даст. Если же мне придется приехать на время в Кустанай, то я надеюсь, что Вы поможете мне тогда сварить картошку и кашу и вскипятить чай; пока что не стоит об этом думать.
Во-вторых, обязательно используйте без ограничения, если Вам будет нужно (а нужным я считаю, может не тогда, когда у Вас совсем не останется запасов, а тогда, когда их будет хоть немного не хватать для полного питания) мою картошку. Ради бога, не стесняйтесь и берите ее, сколько можно.
В-третьих, пожалуйста, в тех же целях вскройте один из оставленных мною сундуков, (который стоял у двери) и извлеките оттуда крупу и муку. Используйте их для питания. Особенно прошу Марину Михайловну не стесняться в этом отношении, если не ради себя, то ради Миши. Кстати, в другом сундуке есть матрас, одеяло и кое-какие другие вещи (лампа со стеклом и т. д.), а в сундуке с мукой – посуда. Все это может быть Вами использовано без каких-либо ограничений. Вообще очень прошу не стесняться. Я боюсь не того, что Вами эти вещи будут уничтожены, или попорчены, а того, что по свойственной Вам обеим стеснительности Вы оставите их лежать бесполезно в сундуках, когда даже они Вам будут нужны. Надеюсь, что Вы обе будете благоразумны и не примете в штыки мои предложения. Серафима Семеновна шлет Вам свой привет и пожелание скорого возвращения в Москву. Искренне преданный Вам А. Брюсов.
Продолжение письма. Напишу Вам подробно о нашей жизни по приезде в Москву. В другом письме я уже писал Вам, что уйму времени пришлось ухлопать на беготню для возвращения моей комнаты, на хлопоты о прописке, на подготовку к диссертации. Наконец, все это кончено и не хочется сейчас вспоминать об этом. От Наркомпроса я, конечно, не имел в этом никакой помощи. Анна Самойловна [Карпова] много помогла мне в хлопотах о возвращении комнаты.
В музее понемногу налаживается жизнь довоенного времени. Снова увеличивается штат. Уже во всех залах дежурит охрана, а когда я приехал, то ряд зал был закрыт за недостатком технических работников. Кое-где приводят в порядок экспозицию, перемещая и дополняя экспонаты. Большая выставка в верхнем этаже блестяще экспонирована, очень богата материалом, но, по моему мнению, крайне сумбурна: огромное количество вещей, картин, рисунков и проч. не объединенных ничем в их расстановке кроме общей темы для всего зала; расставлено все только так, чтобы было покрасивее. Научная работа ведется, пожалуй, усиленнее, чем раньше. Еженедельно бывают научные конференции музея с докладами. Кроме того, еженедельно бывают конференции по отделам. И наконец, сотрудники ходят на доклады вне музея. Много читаем научных книг. Пишем статьи. В Ленинграде вышли 2 запоздалых сборника, в которых помещены статьи некоторых из наших археологов – М. Е. Фосс, Б. А. Рыбакова (он заведует теперь 3-м отделом). В музее начинает работать аспирантура.
Сильно расширен муляжно-макетный отдел, занявший несколько дополнительных помещения. М.В. Городцов живет в музее с новой женой, Любовью Павловной, которую Вы знаете. Н. И. Соболев совсем одряхлел и едва ли долго выживет. У него новый сотрудник – т. Портнов, юноша очень приятный и неглупый. Очень много новых сотрудников в 4-6 отделах. Но я их еще очень мало знаю. Библиотека завалена книгами и ей негде разместить их. Книги занимают даже ряд подвалов: это – книги, которые передал в наш музей Г.И. Петровский из Музея революции; большинство их нам не нужно, но есть очень много хороших и нужных книг; к сожалению, этот огромный фонд еще не разобран и, когда он будет разобран, неизвестно: некуда их класть. 
Топят музей слабовато, но работать можно. Питание сотрудников (я имею в виду научных работников) очень хорошо, а по кустанайскому расчету – блистательно. У нас в доме, где из 10 человек 9 работают и все – научные работники, дело с питанием обстоит, пожалуй, не хуже, чем до войны. Во всяком случае, решительно ничего не приходится покупать на рынке, а некоторые продукты идут на оплату за работы монтера, водопроводчика, полотера и т. д. Есть даже возможность менять часть хлеба на молоко и дрова. Винные изделия не удается даже получать полностью, так как необходимости в таком количестве нет, а денег на покупку всех этих литров вина не хватает.
Вот что касается школ для детей, то тут положение не слишком хорошее (Наркомпрос, конечно, и здесь не сумел отличиться). В районе, где мы живем, к удивлению, ближайшие все школы оказались в ведении соседнего района; школы же нашего района оказались далеко и притом все, за исключением двух, школами для девочек. Одна из двух «мальчиковых» школ оказалась за тридевять земель. Поэтому выбора не было и Бобу пришлось поместить в школу № 160. Плохая школа: дисциплина никуда не годиться. Борис, конечно, сразу распустился: на днях он устроил на уроке драку с другим мальчиком такую, что только что поступившая в эту школу учительница, которая проводила этот урок, совсем ушла из школы. Тем не менее, по поведению за 1 четверть Борис получил «отлично»! Крадут друг у друга ручки, тетради. Вообще положение в московских школах мне не нравиться. В других школах, судя по рассказам, почти тоже самое. В Кустанае было лучше. Даже преподавание здесь стоит ниже, чем в Кустанае…
Очень порадовало нас письмо с фронта от Д. А. Крайнова и П. А. Дмитриева. Сейчас начинают принимать меры к их возвращению. Ведь положение с кадрами музейных работников почти катастрофическое: их и так-то было мало (я имею в виду квалифицированных «вещевиков»), а сейчас многие погибли на фронте, а часть постарела настолько, что вряд ли долго выживут. Из писем Д. А. Крайнова мы узнали, что живы Червяков, Малофеев (старик), Кубышкин. А на днях заходил к нам Костя Малофеев: он уже старший лейтенант.
Всего, всего хорошего. Желаю всем от всего сердца скорого возвращения А. Брюсов.
P.S. Откладывал отправку письма до оказии, т. е. до отъезда О. Г. Ореховой. За это время получено печальное известие о том, что П. А. Дмитриев умер в результате тяжелого ранения. В Москву приехал Л. Д. Морозов. Хлопочет о реэвакуации грузов. А. С. Карпова, по-видимому, не хочет торопиться с этим. Пишите привет всем. А. Брюсов

Н. П. Зверева – М. Н. Левинсон-Нечаевой
31 декабря 1943 г.
С Новым годом, дорогая Мария Николаевна, желаю Вам очень в новом году окончить кустанайское сидение и приехать в Москву. Здесь Вам сразу будет настолько лучше и легче сразу жить во всех отношениях и душевных и материальных, что Вы скоро забудете кустанайские горести и неприятности. М[узей] собирается в январе уже начать переезд. Хорошо было бы. Приедем за Вами с Мариной Михайловной и за вещами с удовольствием (меня как будто включают в бригаду из троих гимовцев, которые поедут к Вам: Брюсов, Николай Руд. и я) о всей нашей московской и гимовской жизни вы знаете из писем Николая Руд., а я могу лишь добавить, что работы здесь очень много: так хорошо и приятно работать, хотя и совсем не видишь времени: ничего не успеваю сделать как следует дома. В библиотеку возвратилась Властовская, теперь будет мне намного легче, а то вдвоем с Мариной Мих. у нас не хватало рук. Почти все вернулись из эвакуации, книг выдавать приходится очень много, а тут надо и привозить на себе купленные книги и искать место для их расстановки, книг прибавилось, а места для них нет. Обещают дать еще комнату для библиотеки (4-й отдел), но это будет после тройных перемещений сотрудников. А пока что в книгах утопаем.
Посылаем Вам зарплату за 2 пол./XII. Денег 777 рублей вместо 799 по ведомости: у Савельевой следует удержать 22 руб. за материал, который она получила. Как мне жаль сейчас Полю Рейзман, ведь так страшно, когда ребенки заболевают, а ты далеко от них находишься. Очень ли сильно он заболел? Часто, часто я вспоминаю Вас обоих, и очень хочется увидеться с Вами. Я привыкла к Вам за эти 2 года и мне очень Вас не хватает. Поверьте, что это правда, я очень привязываюсь к людям, с которыми так сживаюсь, как с Вами. Когда приедете, мы пойдем в настоящий театр, с настоящими артистами и тогда помянем кустанайские синие диваны и оранжевые платья на сцене. Крепко целую Вас и еще раз желаю Вам всего, всего хорошего. Сегодня на дежурстве ночью буду писать длинное письмо Марине Михайловне, постараюсь выпросить у нее прощенье за все мои грехи перед ней. Я ее очень люблю и мне неприятно и тяжело думать, что она на меня сердится, но, правда у меня совсем не было минуты сесть за письмо, а написать я хотела побольше обо всем. Сегодня купила Колюшке настоящую елочку, душистую, зеленую. Мама шлет Вам привет и поздравляет с Новым годом. Ваша Н. Зверева.

Н. Р. Левинсон – М. Н. Левинсон-Нечаевой
23 августа 1943 г., 11 ч. вечера.
Дорогушенька, только что закончились салюты по случаю взятия Харькова! Грешным делом вся наша квартира проспала оповещение. Все выскочили и не могли сообразить, в чем дело: регулярные взрывы, треск пулеметов, трассирующие пули, осветительные ракеты, яркие отблески! Наконец Мар. Ив. позвонила по телефону и узнала о радостной вести. Я позвонил в ГИМ и там мне сообщили подробности. Какое волнующее событие! Даже писать о повседневном трудно. Завтра буду дежурным и напишу побольше… Н. Левинсон.

Н. Р. Левинсон – М. Н. Левинсон-Нечаевой
14 октября 1943 г.
Дорогие Марник и Мармих и Мишук – ну, до чего жалко, что Вас нет с нами ну, никак даже сказать нельзя. Мы собрались у Елены Николаевны [Дмитриевой], чтобы отпраздновать прибытие наших ребенков. Вышло не очень складно, т. к. мы после занятий отправились (вся гимовская молодежь) на субботник на новую станцию метро, строящуюся на Пятницкой; работали там по разборке стройматериалов…Елена Николаевна приготовила замечательное угощение, все на огородной базе: суп, винегрет, повидлу, трюфели и т. п. – все замечательно вкусно, и мы все изничтожили. Даже выпили за наших деток и за вас портвейн и апельсиновку. Ну, очень надо скорее вас видеть здесь. Целую Н. Левинсон.
Приложено письмо А. Б. Закс – М. Н. Левинсон-Нечаевой и М. М. Постниковой-Лосевой.
Здравствуйте, милая Мария Николаевна! Только что выпили за «воссоединение» всех семейств. Надеемся увидеть Вас скоро здесь. Сейчас работа в ГИМе идет полным ходом, но… ждем фондов, без которых, конечно, ничего не сделаешь. Надеемся, что скоро Вы их привезете и выберетесь из кустанайского пленения. Николай Рудольфович, как будто поправляется, а Катя, по-моему, выглядит прекрасно. Ждем с нетерпением салютов по поводу Киева. Всего хорошего. До скорого свидания. А. Закс
Привет Вам, Марина Михайловна! От Нины Павловны [Зверевой] узнали, что последние сведения и детали вашей жизни. Пора, пора в Москву! Всего хорошего. А. Закс.
Приложено письмо Кати Левинсон – М. Н. Левинсон-Нечаевой.
Бежим смотреть салют в честь взятия Запорожья… Были на Крымском мосту! Полнолуние. Это необычайная картина: сначала красная вспышка, где-то за Парком культуры, потом масса цветных ракет, а потом страшный треск, кажется, что небо рвется над головой. Мост содрогается и немного страшно, но замечательно. Как жаль, что Вы не видите!… Катя.

Н. Р. Левинсон – М. Н. Левинсон-Нечаевой
Москва. 20 января 1944 г., 9.30 вечера
Ну, поздравляю с освобождением Новгорода, нашего сказочного, любимого города! Так для нас неожиданно быстро произошло это радостное событие, что как-то никак не опомнишься. Точно в былине богатыри Красной Армии форсировали Волхов, перешли по льду Ильмень-озеро! Сегодня в ГИМе дежурят Таня и Нина Павловна, я Тане позвонил, поздравил и собирался пойти на телеграф, а через несколько минут позвонила Нина Павловна, бегавшая смотреть салют на Красную площадь и тоже предложила телеграфировать Вам. Целую Н. Левинсон.

Н. Р. Левинсон – М. Н. Левинсон-Нечаевой
8 февраля 1944 г.
Дорогие подружки и Мишук, мы сегодня у Марии Михайловны [Денисовой] на рауте и очень сокрушаемся, что Вы на таком отдалении, авось скоро… Сегодня было два салюта в честь побед у Никополя! Скоро встретимся в Москве…
Н. Левинсон.

Н. Р. Левинсон – М. Н. Левинсон-Нечаевой
16 февраля 1944 г.
Ну вот. Сегодня с Вашими письмами был у А. С., потом подошла и Н. П. [Зверева]. Она получила Ваше послание и звонила М[аневско]му. Он сказал, что вопрос о выезде все еще не решен, но ожидается в ближайшее время, результат, конечно, предсказать нельзя, но надеется на положительный исход. А.С. собирается в случае отказа или длительной отсрочки обязательно вызвать Вас, по крайней мере, месяца на два для передышки. Для этого нужно будет послать смену, по крайней мере, трех человек; пока намечаются Овсянникова и Мосягина, но это еще очень предположительно. Мор[озов] во всяком случае возвращается на место и с него обязанности не снимаются. Она постарается с ним связаться и не допускать, чтобы все другие разъезжались по домам, а вся нагрузка перекладывалась на гимовцев. Каню [Савельеву] хочет вызвать вне очереди, т. к. она только мешает и причиняет ненужные трудности; предложила нам справиться относительно ее квартиры, свободна ли, а то вернется и придется для нее хлопотать. Для Марины хочу написать бумажку в домоуправление и в райсовет, в дополнение к ее обращению, которое Н. П. напечатала на ее бланке. Ну, вот. Сидите и ждите дальше, все-таки некоторый проблеск имеется. Пока положение не определилось, возникают огородные проблемы и не известно, что же предпринимать. А. С. предлагает засеять, и потом сдать на корню. Там видно будет.
А сегодня я видел в Доме ученых (о чем дальше) Нину Лосеву, она очень обеспокоена Мариниными письмами и послала ей денег. Ясно одно, что вы уже дошли до точки и сил никаких не хватает терпеть это существование. Приехала Маргарита Гра с девочкой, я ее еще не видел. Будет в Коломенском. А в Доме ученых сегодня было отчетное заседание Отделения истории и философии Академии наук, был доклад Волгина – отчет, а потом виде приманки выступления молодых академиков Грабаря и Лазарева. Грабарь говорил о ленинградских дворцах-музеях в связи с фашистским вандализмом и дал краткий и довольно бледный обзор их худож[ественного] значения, иллюстрируя диапозитивами из моей «Истории искусства». А Лазарев – о худож[ественных] сокровищах новгородской живописи с XII – XV вв. Это было очень содержательно и интересно… В Доме ученых было очень уютно, заседали в старом здании. Присутствовали разные маститые – Тарле, Греков, Потемкин, был Орбели, очень постарел, стал седой и какой-то взлохмаченный. Был почти весь ГИМ и МИИ, а Вы нет… Завтра у Кати экзамен по первобытному искусству у Недошивина, зубрит и боится, вероятно, получит отлично; знает много, но еще не усвоила взгляды Плеханова и др. Ее конспекты испещрены рисунками, очень метко схватывает характерное. А их преподаватель рисования оценил ее талант миниатюристки и уговаривает перейти на худож[ественную] учебу. Я его знаю и встречаюсь в столовой, он и мне говорил об этом…Ну, вот, целую крепко и ложусь спать, уже 1 ч. Завтра я дежурю вместо назначенной мне субботы. Получил твою открытку от 5/II, а письма еще нет. Целую Н. Левинсон.

Н. И. Соболев – Н. Р. Левинсону
12 февраля 1942 г.
Дорогой Николай Рудольфович. Вчера получил письмо Ваше от 26/I, за которое Вас благодарю сердечно, за выраженные в нем теплые, дружеские чувства. К счастью, опасения Ваши на счет Мар. Мих. Денисовой не оправдались, и она по-прежнему доблестно работает в музее и отделе. Конечно, Ваше письмо к ней от 11/I также мною прочтено…: Я думаю, что морально и материально Вам можно завидовать (т. е. мы можем завидовать, и не обратно). Музей всеми мерами гальванизирует, и он имеет видимость жизни, а м. б. и не только видимость, в отношении лекций, массовой работы и пр., а научной и вещевой работы нет и быть не может. Треволнения с сокращениями пока что утряслись благополучно, жертвы есть, но они не велики, говорят даже, что возможны обратные восприятия. Абсолютно нет приработка, а это в настоящее время почти трагический вопрос, дома плохо: свет гаснет, тепла, воды… нет или очень мало. Сил и здоровья маловато. Поэтому и не брызжет из нас энергия: трудно достать книгу с полки… Думается переживем этот трудный период, лишь бы не с искалеченной душой, а ее травят, ощущаем каждый день при соприкосновении с ближними и дальними… Думается в степях, при малолюдстве это лучше. Наконец есть природа! Книг новых много, но не читаем! Привет всем помнящим меня. Крепко жму Вашу руку. Ваш. Н. Соболев.

Из эвакуации

№1. А. Я. Брюсов – А. С. Карповой
11 февраля 1942 г.
Глубокоуважаемая Анна Самойловна, я только что запечатал ряд писем к Вам с отчетами, актом и прочее, как получил пересланное М. Кот Ваше письмо, заставляющее меня писать Вам снова. Из содержания этого письма я вижу, что происходит какое-то недоразумение и, помимо своей воли, я оказываюсь при этом в чрезвычайно глупом положении.Дело в том, что с конца 1941 г. наш эшелон был реорганизован в самостоятельное учреждение – «Объединенное музейно-библиотечное хранилище № 1» с утвержденным штатом в 50 человек и своим бюджетом. Уже в самом начале почувствовалась какая-то неслаженность. Наркомпрос централизовал выдачу нам зарплаты и прислал нужные для этого деньги, но одновременно вторично ту же зарплату за октябрь-декабрь нам прислали московские музеи и библиотеки…
Разрешите описать Вам положение в Омске и Кустанае, поскольку я его знаю. В Кустанае создано большое, хорошо организованное хранилище, в котором имеется строгая круглосуточная охрана грузов. Ведется систематическая проверка состояния всего груза; все описи проверяются, исправляются, составляются вновь, если их нет или они неудовлетворительны; по заданию НКП производится оценка всех вещей и составляется их характеристика. Для самого хранения организуются специальные камеры с разным температурным и гидрорежимом для разного материала. В штате есть специалисты реставраторы. Словом ведется строго научная, серьезная хранительская работа. Можно быть уверенным, что грузы будут в полной сохранности.
Ничего этого нет в Омске. Можно было бы и там, конечно, создать те же условия, но для этого нужен большой штат и крупные средства. А груза в Омске очень мало. Стоит ли из-за него организовывать там большое хранилище. Не лучше ли перевезти омский груз в Кустанай, затратив только деньги на перевозку? Трудность будет заключаться только в необходимости немного расширить площадь кустанайского хранилища. Поскольку я знаю, этого можно добиться, если Вы немного нажмете из Москвы на председателя Облисполкома т. Керимбаева. Но перевозку надо совершить весною, когда потеплеет. Холод опасен для некоторых грузов (особенно смена t), да и очень дорого будет стоить погрузка и выгрузка зимою…
Я, конечно, готов принять на себя ответственность за наблюдением за грузами ГИМ и в Кустанае, и в Омске, но опять необходимо согласие Л. Д. Морозова на систематические поездки мои в Омск. Жить я предпочел бы в Кустанае, по причинам, о которых я пишу Вам в другом письме. Кроме того я не могу забывать о том, что по приказу т. Потемкина я отвечаю по научной части не только за 600 ящиков ГИМа, но и за все 2000 с лишком ящиков разных музеев и библиотек, находящихся в Кустанае. Ясно, что постоянное мое пребывание должно быть не в Омске, где груза в 7 – 9 раз меньше.В заключение должен Вам сказать, что бытовые условия в Омске много хуже, чем в Кустанае, при музее же в Омске никакого питания не организовано.Очень Вас прошу передать мой самый горячий привет А. П. Смирнову и Курицыну. Я также глубоко уверен, что и другие наши ополченцы вернутся в семью ГИМ.
Искренне уважающий Вас А. Брюсов.

№2. А. Я. Брюсов – А. С. Карповой
13 марта 1942 г.
Глубокоуважаемая Анна Самойловна, сегодня я получил Ваш письмо от 21/II… Незадолго до получения Ваших первых телеграмм мы обнаружили, среди вещей Литературного и Исторического музеев картины, покрытые в некоторых местах белыми пятнами, часть которых по микробиологическому исследованию оказалась плесенью. Необходимы были «срочные меры» (сейчас они приняты, и работа по очистке и консервации почти закончена). Надо было изолировать заболевшие картины, натянуть их на подрамники, лечить. Оказалось также некоторое количество книг в библиотечных грузах с новой и преимущественно старой плесенью. Но в отведенном нам помещении было мало места для нужных мероприятий. Мы поставили перед городом вопрос о расширении площади и получили дополнительно еще одно большое здание. Предстояло перевезти туда часть груза, произвести перестановку всех ящиков, оборудовать изоляторы и комнаты для консервационной работы. Все картины с рулонов решено было снять (длительное хранение их навернутыми на рулоны в душных и темных ящиках было для них вредно) и натянуть их на подрамники, разместив на стеллажах. Кстати, решено было разместить грузы по камерам соответственно вещам, создав для каждого вида вещей нужные температурные и другие условия. Многое из этой работы выпадало на мою долю, как зам. начальника эшелона по научной части. В этот момент пришли Ваши телеграммы с вызовом меня в Омск…
В конце концов, в Омск поехали я и Н. П. Зверева. (Рис.8-14) Там я узнал, что груз давно прибыл, сдан уже по распоряжению Облоно на хранение директору Омского музея, а тов. Сарычева телеграммой запретила вскрывать ящики Исторического музея. Положение мое оказалось трудным…. Помещение, где хранится груз, хорошее, но охрана, по-моему, недостаточна. В обкоме мне обещали обратить на это внимание. Облоно, наоборот, считает, что особой охраны не надо, ибо двери запираются, «опечатываются», а во дворе дежурит дворник. Организовать охрану, как в Кустанае (днем – вахтер на каждое помещение, ночью – вахтер и дежурный сотрудник) я не мог за недостатком людей и средств... Мое мнение: лучше всего перевезти омский груз в Кустанай, но сделать это весною, так как зимняя перевозка вредна для ряда вещей (изо материалы)…
Наша работа здесь состоит в систематическом вскрытии ящиков и проверке их содержимого. Вскрытие происходит в присутствии особых комиссий в числе не менее 3-х человек. На каждое вскрытие составляется акт, один экземпляр которого кладется в ящик. Наличие вещей сверяется с описью, каждая вещь получает оценку, заносимую в опись (по распоряжению НКПросом); если нужно, улучшается упаковка (она не всегда достаточно тщательна); заболевшие вещи отправляются в изолятор, как картины, о которых я писал… Лечение вещей производят приглашенные художник и химик (на реставрацию, а только очистку и консервацию) под наблюдением комиссии (состав комиссии: Н. Р. Левинсон, я, Н. М. Узунова, Н. А. Синевич из библиотеки по Народному образованию и т. Брагинская из Биомузея). Если вещи и книги требуют только просушки, чистки, проветривания, соляции, то это делается в особых комнатах. Кроме этих работ сотрудники несут дежурства по охране грузов, читают лекции в госпиталях, военных частях и др. учреждениях (наш эшелон по этой линии работы оказался в Кустанае на первом месте). С разрешения тов. Гаврилова некоторые вещи из грузов эшелона даны для выставки в Облмузее на тему «Великая Отечественная война с фашизмом». Город дал для этой выставки военизированную охрану (по нашему требованию). Выставку устраивали преимущественно сотрудники Исторического музея. На днях она должна открыться…
Мы все очень тоскуем по Историческому музею, мечтаем о Москве, вспоминаем обо всех гимовцах. Особенно часто вспоминаем о П. А. Дмитриеве и надеемся, что и ему посчастливится вернуться.
Позвольте пожелать Вам всего лучшего и просить передать от меня привет всем товарищам, которым я больше пишу, чем получаю от них писем.
Искренне уважающий Вас А. Брюсов.

№3. А. Я. Брюсов – А. С. Карповой
7 июля 1942 г.
Глубокоуважаемая Анна Самойловна, я очень извиняюсь, что недостаточно часто могу информировать Вас о положении в Кустанае и принужден ограничиваться преимущественно ежемесячными отчетами, посылаемыми через Л. Д. Морозова. У меня буквально не остается времени на письма, так как болезнь моей жены приняла такой характер, что она, по-видимому, навсегда лишилась способности двигаться и потому утро до работы и вечер после работы заняты у меня заботами о хозяйстве, о жене и маленьком сыне, а затем уже темнеет, а света нет. Сейчас я добыл кусочек свечи и могу написать письмо.
Из отчетов Вы можете видеть, что к настоящему времени почти все грузы Исторического музея просмотрены и в огромном большинстве находятся в хорошем состоянии, в частности – рукописи и архив. К сожалению, за последние дни мы обнаружили несколько ящиков со стеклом и греческими сосудами, упакованными без стружек, опилок и тому подобного, да еще иногда керамика вместе с мрамором, да еще в больших ящиках, да еще не заполненных. Понятно, что в этих ящиках оказалось довольно много поломок. Сейчас я добываю стружки и опилки и буду переупаковывать этот материал в новые ящики.Вопреки предсказаниям Чиварзина картины, промытые раствором формалина, чувствуют себя прекрасно, в том числе картины, промытые полгода тому назад. Я начинаю тревожится тем, что, как Вы знаете, мы прекратили эти работы над картинами до приезда А. И. Попова. Прошло уже 2 месяца, а он все не едет. А между тем среди грузов некоторых учреждений, – не Исторического музея, – есть картины, требующие консервационных мер. Наше бездействие, вернее запрет действия, может привести к нежелательным последствиям. Надеюсь, что А. И. Попов все-таки приедет…
Я получил от А. П. Смирнова копию инструкции о хранении архива. Все предписания этой инструкции выполнялись до ее получения и ничего нового для нас в ней не было.Жизнь в Кустанае идет по заведенному порядку. Немного разнообразия вносит работа над статьями для проектируемого «Кустанайского» сборника, подготовленного местным музеем, да перспективы раскопок за счет того же музея (открытый лист я уже получил) в окрестностях Кустаная.Позвольте пожелать Вам, музею и всем товарищам всего лучшего.
Искренне уважающий Вас А. Брюсов.

№ 4. А. Я. Брюсов – А. С. Карповой
12 августа 1942 г.
Глубокоуважаемая Анна Самойловна, вот уже около месяца как А. И. Попов работает над картинами ГИМ. Как я Вам докладывал во время командировки в Москву, ничего серьезного с картинами не произошло. Промывка раствором формалина никак не отразилась на состоянии картин и только уничтожила плесень так основательно, что А. И. Попов, несмотря на наличие бактериологических анализов, отказывается верить, что на картинах была плесень. Он нашел только довольно многочисленные осыпи красок, преимущественно старого происхождения и немного несерьезных дефектов на некоторых картинах, чаще всего возникших из-за неправильной упаковки. Недостатком в нашей работе над картинами А. И.  Попов считает покрытие лаком нескольких мест с осыпями, поскольку лак не закрепит красочного слоя; в будущем придется с этих мест лак снять. Сейчас мы производим переупаковку картин по указанию А. И. Попова: большие полотна отделяются от средних, и каждая группа накатывается на особый вал; мелкие картины мы снимаем с рулонов и укладываем в ящики в развернутом виде. Все действия, конечно, заносятся в акты вскрытия ящиков.
Беспокоят меня пастели. Предложения Чиварзина покрыть их папиросной бумагой и плотно упаковать А. И. Попов решительно отверг. Такие вещи вообще нельзя было посылать. Придется, по-видимому, (и с этим согласен А. И. Попов), сделать для всех пастелей рамки и вместо стекол закрыть фанерками, так чтобы эти фанерки не касались живописи (от стекол отказываемся потому, что при перевозке они бьются и затем трут и царапают красочный слой).
Все дела, в которых содержатся данные о временно переданных в другие учреждения вещах ГИМа мы с М. Н. Левинсон-Нечаевой отобрали и согласно с просьбой П. А.  Незнамова, отошлем с А. И. Поповым в Москву. Это – довольно большой сверток. Выписки из актов о несоответствии в ряде ящиков содержимого с описями сданы мною Л. Д. Морозову, равно как и отчет о работе над грузами ГИМа в июне 1942 г.Омские грузы должны прибыть со дня на день. Мы подготовили им место в наших зданиях и притом изолированно, чтобы не ставить сразу со старым грузом вместе и не занести возможной заразы…
Наконец после года работы над грузами мне удалось добиться возможности для наших научных работников научно-исследовательской работы, на которую им по плану второго полугодия отводится по 200–300 часов. Часть этих работ, и притом большая, состоит в написании статей для предполагаемого к изданию сборника «Кустанайская область». Сборник этот будет издан местным музеем по указанию и под контролем Казах[ского] филиала Всесоюзной Академии наук.
Запланировали мы здесь небольшие раскопки (за счет местного музея) и уже выбрали объект для раскопок, для чего я осмотрел правый берег Тобола на протяжении около 50 км. Как только будет немного спокойнее, т.е. когда мы разместим омские грузы, я надеюсь получить возможность произвести эти раскопки.Часть сотрудников работает сейчас в колхозе, часть читает лекции, ведет беседы и т.д.; но основной работой, которой посвящен максимум рабочего времени, остается работа над грузом.
В бытовом отношении, конечно, с каждым месяцем становится труднее, но, пока, в общем, положение всех неплохое. На зиму запасаемся топливом (произвели заготовку дров в лесу; кое-что отпущено городом для научных работников); засеяно поле картофелем; есть небольшая бахча; почти у всех стоит на откорме по 1 – 2 поросенка (впрочем, они здесь катастрофически болеют и часть уже пала); у некоторых есть по 5-–10 цыплят из инкубатора. Таким образом, трудности зимы будут смягчены.
Здоровье сотрудников сейчас удовлетворительное, но малярия, которую большинство приобрело еще на пути из Москвы в Хвалынск, дает себя знать. Время от времени у многих возникают приступы…
Очень прошу передать мой сердечный привет всем сотрудникам ГИМ. Желаю Вам всего хорошего. Искренне уважающий Вас А. Брюсов.

№ 5. А. Я. Брюсов – А. С. Карповой
4 ноября 1942 г.
Глубокоуважаемая Анна Самойловна, пользуясь случаем послать Вам письмо с А.И. Поповым и поздравить Вас и весь коллектив ГИМ с праздником Октября.
Мы мало-помалу вскрываем ящики, прибывшие из Омска. В общем, материал в них находится в удовлетворительном состоянии, но пребывание в течение года в сыром, неотапливаемом помещении все-таки отозвалось на некоторых из них. Я уже писал Вам о плесени на картинах Верещагина; в нескольких ящиках ткани были волглыми; сейчас попался ящик с металлом, где многие вещи поржавели. Несколько хуже также упаковка в этих ящиках, в частности, ящиков 2-го отдела, благодаря чему оказались побитые вещи.
К Октябрю нами подготовлена довольно большая и очень хорошая выставка, преимущественно или даже почти исключительно на материалах Музея революции. Материалы ГИМа для этой выставки не использовались. Выставка простоит, вероятно, не менее месяца. Обстановка и работа за последнее время стала гораздо спокойнее, чем раньше… Здоровье сотрудников сравнительно удовлетворительное, только Клавдия Николаевна Савельева довольно тяжело сейчас болеет.
Я уже писал Вам в письме, переданном Вам Н. А. Зиневичем, что мне предлагают приехать в Свердловск для защиты докторской диссертации. Сейчас я списываюсь с Б. Н. Граковым по этому поводу. Оппонентом согласны быть Б. Н. Граков, А. В. Арциховский и Г. Ф. Дебец. Но у меня с собой только один экземпляр моей работы «История древней Карелии», а надо представить 3 экземпляра. Я очень прошу Вас дать распоряжение выслать мне бандеролью из склада ГИМ, с вычетом стоимости из моей зарплаты, 2 экземпляра этой книги. Буду Вам за это крайне благодарен.
Желаю Вам всего лучшего. Пожалуйста, передайте мой искренний привет всем сотрудникам ГИМ. Искренне уважающий Вас А. Брюсов.

№ 1. Н. П. Зверева – Н. Р. Левинсону
22 апреля 1943 г.
Дорогой Николай Рудольфович, получила я Вашу открытку и хотя далекой, но яркой звездочкой засверкал для меня тот миг, когда мы с Вами усядемся в Большом зале консерватории и навострим свои ушки на концерт для скрипки или фортепьяно, конечно Чайковского. Передайте, пожалуйста, тем гимовцам, которые хотят моего возвращения в библиотеку, что я глубоко тронута их отношением ко мне, благодарна, что меня не забыли и что постараюсь всеми силами работать для них как можно лучше и доставать книги со дна любой библиотеки или магазина. Только бы мне удалось вернуться в Москву! Запасусь терпением, а пока буду продолжать работать в своем «Красном передовике». Хожу туда уже с 5/IV, и по сей день заработала около 20 трудодней. Сегодня бригадир сказал, что я хорошо работаю и стараюсь изо всех сил. На днях уеду числа до 10/V в полевую бригаду; это в 8 км от города. Жить буду там в землянке среди поля, но смогу в случае чего и домой приходить. Там говорят, хорошо кормят и дают хлеба 500 гр. очень важно на данный отрезок времени (как говорит Катя), что я снимусь с домашнего стола, им больше останется, а как там я буду работать и жить посмотрим, авось нечего. Очень было неприятно узнать про Ваш обморок в поликлинике; это гораздо хуже всех неприятностей, которые случились с Вами в пути. Но думаю, что отчасти одно было причиной другого. Ведь Вам, по-видимому, дорогой совсем нечем было питаться? Как теперь Вы себя чувствуете? Лучше ли бытовые условия в Москве для Вас, чем в Кустанае? Конечно, Вам нехорошо без своих, но физически Вы, наверное, столько не работаете и это уже легче для Вас. Сегодня я получила от дяди открытку, он пишет, что возможно Вы вернетесь в Кустанай. Сегодня здесь получена телеграмма об отсрочке Вашей командировки. Это временное будет возвращение, или еще неизвестно.
Как же Вы нашли Москву? В первое воскресенье, как Вы были в Москве, мы с Марией Ник. говорили, что вот Вы, наверное, ходите по городу, с жадностью смотрите на московские улицы, дома. Погладьте за меня хоть один камушек угла старого университета под часами. Я так люблю смотреть вокруг, стоя на этом углу. И еще люблю угол Китайской стены на набережной. Если будете там, кланяйтесь ему от меня. А если я приеду – пойду туда в один из первых дней.
Записались ли Вы на московский огород? Каких он масштабов? Мы здесь заняли себе по 0,20 га, внесли деньги на вспашку и на семена картофеля, за которыми едет Дымчик (не известно получит ли). Я буду сажать как для себя, но кто снимет урожай? Я? Или Мария Ник. с Марией Мих.? Зарабатываю трудодни. Может быть, тоже они получат их оплату по моей доверенности? Кто и когда ответит мне на эти вопросы?! Если меня вызовут в Москву через месяц или два как я буду жить без огорода?
Пишите почаще, скучно без Вас здесь. Крепко жму Вашу руку. Мои родственники шлют Вам привет. Ваша Нина Зверева.

№2. Н. П. Зверева – Н. Р. Левинсону
1943  г.
В случае моего вызова в Москву: … Очень прошу известить меня, можно ли иметь в Москве заработок на пиш[ущей] машинке? Может быть, случайно услышите, что в какой-нибудь библиотеке есть вечерняя работа. Вообще есть ли возможность подработать чем угодно, чтобы посылать в Кустанай деньги. Это помогло бы мне решить вопрос о жизни врозь с семьей. С деньгами они бы без меня прожили. Очень прошу объяснить Ан. Сам. [Карповой] мое положение в эшелоне, как меня гоняют и не используют как следует на гимовской работе. Как мне трудно и противно с начальством, как трудно жить под угрозой отправки на периферию, как мне хочется вернуться на настоящую работу в Москву, с затруднением с питанием и топливом! О том, что меня страшит при мысли жить врозь с семьей, особенно осенью и зимой; что я прошу Ан. Сам. вызвать меня в Москву вместе с семьей; сказать ей, что маме нужно делать операцию, которую в Кустанае нельзя делать; что мама может работать медсестрой, только не может дежурить круглые сутки, а на облегченной (ради ее возраста) работе будет полезна и не будет лишним ртом в Москве, о котором надо только заботиться. Очень полагаюсь на Вас; Вам виднее будет в Москве, что лучше для нас. Простите, что так навязываю Вам свои дела, но Ваша помощь мне совершенно необходима в этом большом деле. Имейте в виду, что мы не боимся трудностей московской жизни, каковы бы они не были.
В случае Вашего возвращения в Кустанай и моего невозвращения в Москву: 1. Привезите Коле брюки, взяв их из сундучка в моей комнате…. Независимо от моего пребывания в Кустанае или в Москве, пришлите или привезите писчую бумагу, которая находится у моего дяди. Она послужит Вам и Марине Мих. [Постниковой] даже и без меня, а мне ее для Вас и для нее совершенно не жалко, хватит и Вам и мне. В случае вызова меня в Москву, если болен мой дядя, окажите мне большую услугу, сообщите в домоуправление Садовая-Кудринская, 19, что я возвращаюсь, пусть освободят мою комнату. Квартира моя № 12… Когда будете слушать в Консерватории Чайковского, то вспомните обо мне. Н. Зверева.

№ 1. М. Гра – Н. Р. Левинсону
29 июня 1943 г.
Многоуважаемый Николай Рудольфович! Хочу обратиться к Вам с просьбой. Думаю, что Вы, испытавший все «прелести» эвакуации, лучше других поймете меня и может быть, примите участие во мне. Дело в том, что, когда здесь была т. Анисимова, она сообщила, что меня включили в список сотрудников, вызываемых в Москву. И с тех пор я ничего больше не знаю о своей судьбе. Поэтому очень прошу Вас, если можно, узнать о том, в каком положении находится сейчас вопрос о возвращении в Москву и сообщить мне. Николай Рудольфович! Мне крайне тяжело здесь: тяжело и морально, и материально. Вы себе можете представить, что потерять Валентина Ивановича, потерять младшую дочку, и все это в окружении чужих людей, без своего коллектива; остаться вдвоем с Наташей без привычных бытовых условий – это почти невыносимо. Прошу Вас еще раз напишите мне и посоветуйте, куда и к кому мне обратиться, чтобы ускорить выезд отсюда. Буду Вам очень благодарна. Привет товарищам. Так хочется вернуться к своей любимой работе, хочется принести посильную помощь. Болею душой за Коломенское: там сейчас не осталось никого из бывших работников, не считая Гачина и не знаю насколько это полезно для дела. Уважающая Вас М..  Гра.

№ 2. М. Гра – Н. Р. Левинсону
17 марта 1944 г.
Милый Николай Рудольфович! Большое, огромное Вам спасибо за исполнение моей просьбы, для меня это очень важно. Я уже телеграфировала Яцевичу, как он и просил, о полученном от Вас сообщении. Очень печально, что комната занята, так прочно, но я не опускаю руки, а наоборот, еще с большим нетерпением готовлюсь к бою. Считаю, что имею с ребенком права на комнату не меньшие, чем мой муж; исходя из этого, и начну, по возвращении в Москву, упорную борьбу; заранее только жаль сил и энергии, которые придется затратить. Теперь меня еще сильнее тянет в Москву, т. к. жаль каждого дня промедления. Постараюсь использовать, какие удастся знакомства, лишь бы добиться своего. Относительно вещей запрошу – благодарю за совет. Я так мечтала вернуться, наконец, в свой угол, так надоело мыкаться по чужим углам и койкам и вдруг такое разочарование! Я чувствовала, что комната занята, но не думала о таком основательном вселении… Привет всего лучшего Гра.

№ 1.Д. А. Крайнов – Н. Р. Левинсону
20/XI ноября– 1943 г.
Дорогой Николай Рудольфович! Спасибо за организацию коллективного письма, присланного Вами ко мне. Передайте всем привет. Зачитайте письмо всем подписавшим. Да, много воды утекло с тех пор, как мы с Вами простились. Помните Толстопальцево. Ночь, поход, шалаш, ночевка под кустами. Как давно это было. Пишу Вам и сам еле разбираю – свет плохой. Что-то у Вас теперь там делается. Привели ли в порядок коллекции, которые Вы увозили. Теперь музей, наверное, принял свой прежний вид.Николай Рудольфович, у меня к Вам просьба, если Вас не затруднит, подберите мне ярких хороших песен для баса и вышлите мне бандеролью. Может, Вы попросите сделать это кого-нибудь из молодежи, но музыкальных людей. Еще раз спасибо за коллективное письмо. Спасибо, что вспомнили меня – не забыли. Привет А. Карповой и всем, всем сотрудникам, подписавшим письмо. Я не перечисляю фамилий – Вы знаете кому. Фитиль догорает, пишу на ощупь. Надеюсь на встречу. Остаюсь преданным Вам и музею. Д. Крайнов.

№ 1. Н. Р. Левинсон – А. С. Карповой
18 января 1942 г.
Многоуважаемая Анна Самойловна, на днях получены были Ваши телеграммы Брюсову из них мы узнали, что Вы вернулись в Москву и снова возглавляете ГИМ…В эти же дни мы узнали о происшедшем в ГИМе сокращении штатов, сильно ударившем по фондовым группам. Это тем более печально, что кадры фондовых работников крайне ограничены и очень трудно восполнимы. Вы сами знаете, как трудно найти и подготовить смену. Товарищи писали в конце декабря, что есть надежда на пересмотр этого вопроса и мы очень рассчитываем, что Ваше присутствие позволит исправить допущенные ошибки.Наше путешествие сюда было нелегким, мы ехали в морозы 20 дней. Здесь жизнь в бытовом и продовольственном отношении труднее Хвалынска. Но все эти невзгоды не трудно сносить, когда победы Красной Армии предвещают скорый разгром врага. Мы получаем местные и центральные газеты; на днях начинаются занятия на политуниверситете при обкоме – большинство наших сотрудников записались. Искренно уважающий Вас Н. Левинсон.

№ 2. Н. Р. Левинсон – А. С. Карповой
3 апреля 1942 г.
Глубокоуважаемая Анна Самойловна, от А. Я. Брюсова Вы, конечно, получите самые подробные сведения о нашей работе и жизни. Поэтому я касаюсь лишь некоторых частностей. Больше всего нас беспокоят в данное время вопросы консервации, особенно в отношении живописи. Я подробно пишу об этом А. Л. Вейнберг и А. Б. Закс – очень важно получить компетентную консультацию, причем рекомендовал бы формулировать отзывы в письменном виде, это повысило бы ответственность за даваемые советы и обеспечило бы точную их передачу. Не известен ли опыт других музеев в аналогичных условиях?
Пока серьезных поражений картин не усмотрено, но в дальнейшем заболевания могут развиться более опасным образом. Если будет признано целесообразным перенесение холстов с рулонов на подрамники, то потребуются довольно энергичные средства на их изготовление, на новую тару и т. п., но это будет полезно.
С оружием и моими металлами обстоит довольно благополучно. Встречается изредка поржавение, но пока не значительное; в этих случаях чистим и смазываем… О фарфоре Вы уже знаете. Я боюсь его ворошить и поэтому больше пока не открывали. Известно ли Вам, что мы по поручению НКПроса заняты оценкой фондов? Дело это новое и лишенное определенных критериев… Нас обвиняют то в превышенных, то в заниженных оценках. День на день не приходится! А кроме того оказывается несомненное влияние рост рыночных цен на молоко, картошку и т. п. . … Конечно, было бы правильнее остановиться на какой-нибудь твердой оценочной единице «золотом рубле», ценах 1940 г. и т. п.
Наша выставочная деятельность, к сожалению, аннулировалась из-за отсутствия места. Зато развивается лекционная, которую ведем в госпиталях, клубах и т. п. (из нас пока только Маневская и я)… Очень радуют и наполняют нас завистью известия об оживленной работе коллектива ГИМ. Меня, в частности, очень занимают результаты обследований памятников освобожденных от врагов районов. Собирают ли архитектурные фрагменты? Мы получаем много писем от товарищей, все они полны бодрости и уверенности в победе общего правого дела, хотя и не скрывают трудностей переживаемого момента. Почти все не без юмора сообщают о важных бытовых злоключениях. Только письма Н. И. Соболева очень подавлены и свидетельствуют о трудности его житейских условий. Даже бедная Е. Е. Дмитриева храбрится и находит утешение в своей работе.
Мы с большим нетерпением и тоской ждем момента обратной погрузки. Боимся только, что до нас очередь дойдет лишь в очень отдаленном будущем. В Ваших письмах стараемся выискать намеки на этот вожделенный миг. Искренно уважающий Вас Н. Левинсон.

№ 1. М. М. Постникова-Лосева – А. С. Карповой
20 марта 1942 г.
Глубокоуважаемая и дорогая Анна Самойловна, для вех нас было большой радостью известие о том, что Вы опять вернулись и работаете в ГИМе. Здесь, оторванные от дома, мы как-то особенно остро все переживаем, что связано с нашим дорогим ГИМом и нашим коллективом. Живем и работаем мы и здесь дружно, особенно Зверевы, Левинсоны, и я, живем как бы одной большой семьей.
Открылась наша выставка в местном музее. Здесь это большое событие. Правда средства для оформления были более чем скромные и экспонаты подобраны не первоклассные, но все же выставка получилась неплохая. В воскресенье мы все по очереди дежурили там, (т. к. помещение не отапливается и долго выдержать невозможно), водили экскурсии. Несмотря на то, что на улице был буран, который почти сбивал с ног, посетителей было много и смотрели, и слушали очень внимательно. Темы были распределены так: «Ледовое побоище» и «Куликовскую битву» делала К. Н. Савельева, «Ливонскую и Семилетнюю войну» – Узунова, «Петра I» – М. М. Левинсон, «Суворова» – я и «1812 год» – Ник. Руд. Левинсон. Зал, посвященный 1918 году и современной войне, еще не закончен, его делают Савельева, Маневская и А. Я. Брюсов.
Работаем над нашими ящиками, просушиваем, смазываем металлические вещи (ящики Соболева), проверяем и оцениваем. Работе несколько мешает только холод – работаем все время в шубах. Морозы не уменьшаются, все 30–40. Это сильно осложняет нашу жизнь, т. к. очень трудно доставать топливо.Последние два месяца были для меня трудными, т. к. болела воспалением легких мать моего мужа. Выходить ее в 73 года, при отсутствии самых элементарных удобств, было сложно. Теперь она медленно поправляется.
Два дня (выходных) мы работали на оборону, посылали несколько раз теплые вещи и другие подарки в Красную Армию, стараемся хоть чем-нибудь помочь героической борьбе с фашистами, которую ведет вся наша страна. Ведется уже подготовительная работа по устройству коллективного огорода и по связи с колхозами, куда мы, вероятно поедем работать.
Все мы живем одними мыслями и одними надеждами – дождаться полного разгрома фашистов и вернуться в нашу родную Москву, в дорогой ГИМ.
Вчера я получила известие от Е. П. Борисовой, что домоуправление приняло плату за мою квартиру. Из телеграммы не все ясно, жду от нее письма, но во всяком случае очень благодарю Вас за помощь в этом деле. Потерять комнату было бы очень грустно. Теперь м. б. удастся выселить из нее въехавших жильцов.
Будьте здоровы и благополучны. Простите меня за нескладное письмо, пишу ночью, на дежурстве, очень холодно, почти темно, т. к. горит керосиновая лампа без стекла, но дома нет даже и такого освещения. Уважающая Вас М. Постникова.

№ 2. М. М. Постникова-Лосева – А. С. Карповой
4 апреля 1942 г.
Глубокоуважаемая и дорогая Анна Самойловна! Помимо чисто деловых вопросов, которые осветит Вам в личной беседе Александр Яковлевич, мы пользуемся случаем послать с ним горячий привет Вам и в Вашем лице – всему нашему дорогому коллективу. Несмотря на трудности и заминки сообщения, мы в курсе всей жизни. ГИМ, печалимся его тревогам, радуемся его успехам и неизменно восхищаемся мужеством наших дорогих товарищей, ведущих такую большую, самоотверженную и напряженную работу. Надеемся, что и мы здесь сумеем оправдать оказанное нам доверие, сохранить наши ценности и дождаться того счастливого дня, когда мы вернем их в милый нашим сердцам музей.
Большое удовлетворение доставило нам известие о том, что Вы вернулись к работе в ГИМ, а также и о том, что мы сохранены в штатах ГИМ. Перспектива намечавшейся было реорганизации нашего хранилища несколько пугала нас возможностью полного отрыва (хотя бы только формального) от своего музея…
Многое изменилось в наших бытовых условиях. Жизнь в Кустанае гораздо сложнее. Зима была очень сурова, условия жизни крайне примитивны. Старушки наши часто хворают, временами бывает тяжело. Радуют нас наши ребята, пока они относительно здоровы, учатся и при этом все трое – отличники. Стараемся бодро преодолевать все трудности, чему сильно помогает наша дружба между собой и любовь к общему делу.
Александр Яковлевич расскажет Вам о нашей общественной жизни, в центре которой всегда стоит одна задача – помощь Красной Армии, в победу которой мы горячо верим. Шлем Вам и всему ГИМу наши лучшие пожелания. Ваши письма и письма всех товарищей доставляют нам большую радость и читаются много раз сообща и каждый в отдельности. Благодаря этим письмам мы еще больше ощущаем связь с ГИМ, от жизни которого мы отделены только расстоянием.
Будьте здоровы и благополучны. Любящие и уважающие Вас М. Постникова, Н. Узунова, Н. Зверева.

№ 1. М. М. Постникова-Лосева – Н. Р. Левинсону
9 марта 1943 г.
Дорогой Николай Рудольфович, не буду писать Вам о том, как мы все без Вас скучаем, сами знаете. Получили ли Вы мое письмо и телеграмму? С неутвержденными сотрудниками положение пока грустное, им не дали карточек на жиры и крупу. К ресторану прикрепили всех, но без иждивенцев, которых прикрепили к столовой № 2 на Ленинской. Лев [Морозов] учинил скандал, что я не вставила в список научных работников его жену, не как иждивенку, а как сотрудницу, но к счастью для меня, он не успел на меня обрушиться, т. к. по время дежурства на выставке я заболела, у меня было около 40. Думаю, что это малярия. Меня так трясло, что не могла говорить, но плазмодий не обнаружили. Сейчас дежурю на Советской (дежурства – основное занятие). В хранилище Орехова с Сухером и Богданчиковым отодвигают ящики от стен. Мои ОК. поставили в их комнату, а в большом изоляторе будет хозяйство Ольги Гр. [Ореховой]. Таким образом, в большом зале освободится место для БИ. и АГРов и в предзалье останутся Новгород и Вологда. Вашу статью о выставке напечатали в «Сталинском пути» и передавали по радио, а сегодня слышала о выставке «История гвардии» в ГИМе. Каждый день вижу Вас во сне и бываю, то в ГИМе, то в Оружейной. Льет дождь. Мишутке так и не купила ничего на ноги, хотя платье одно, наконец, продала. Очень надеюсь, что кто-нибудь (Першина, Поповы) смилуется и привезет ему обувь. Если бы я не заболела, то, вероятно купила бы, а теперь как будто самая распутица кончается, а денег на что-нибудь путное не хватает. Очень, очень ждем от Вас писем. Мысленно хожу с Вами по ГИМу и представляю себе как Вы сидите в кабинете Анны Самойловны, говорите с Леночкой, Тамарой Гр., Марией Мих, Анной Гр., Ниной Ив., Евгенией Павловной, Анной Борисовной…
Наша основная забота достать картофель для посадки и какие-нибудь возможности вспахать землю. Ал. Як. [Брюсов] правда говорит, что на севере принято пахать на «бабах» и совершенно серьезно предлагал нам испробовать этот способ. Хорошо ему говорить, а нам-то каково! Представляете себе тройку М. Н. [Левинсон-Нечаеву], Н. Март. [Узунову] и меня, например, далеко ли мы увезем плуг!
На Калининской [улице] Лурье переехали. Кончаем ящики Марфы Вяч. [Щепкиной] и с радостью вижу, что зима в вестибюле на них не отразилась, все в очень хорошем состоянии. Выручайте Нину Пав. [Звереву], она все в более обостренных отношениях со Львом. Работает в колхозе и очень загорела. Если уедет Нат. Март. [Узунова] – буду проситься в ее комнату, нас одолевают уховертки и мокрицы, которые десятками заползают в постель, одежду, посуду. Ну, будьте здоровы. Пишите. Видите ли Вы мою сестру и Анечку? Ваша М. П[остникова].

№ 2. М. М. Постникова-Лосева – Н.Р. Левинсону
30 апреля 1943 г.
Дорогой Николай Рудольфович, получила письмо от Ани, что в моем книжном шкафу разбито стекло и, по-видимому, гибнут мои книги. В том же письме Аня пишет, что просила помочь ей в деле защиты моей комнаты Анну Самойловну и что та отказала ей, и благодаря этому в суде дело заглохло. Меня это огорчило со всех концов. Я думала, что А.С. ко мне хорошо относится, жалко и немногие, но хорошие мои книги и уж очень мрачно жить здесь и знать, что некуда вернуться. Аня пишет, что обращалась и к Гр. Ив. [Петровскому] и он тоже отказал, сказав, что это дело А. С. заботиться о сотрудниках. Вот видите, какие неприятные вести мне к такому хорошему, радостному празднику 1-го мая. Поздравляю Вас, дорогой Николай Рудольфович с 1 мая! Сижу, дежурю на Советской [улице]. На улицах нарядно, пестро и солнечно. Как хорошо должно быть в Москве! Напишите, как ходили на демонстрацию. Будьте здоровы и благополучны. Без Вас Кустанай стал еще хуже. Готовимся сажать картошку, продаем барахлишко и покупаем семена. М. П[остникова].

№ 3. М. М. Постникова-Лосева – Н. Р. Левинсону
18 июня 1943 г.
Дорогой Николай Рудольфович, спасибо за письмо. Сегодня у нас грустно – скончалась от истощения М. Н. Савельева. Все собирались мы пойти ее навестить в больницу и так и не собрались, не хотелось идти с пустыми руками. Теперь совесть мучает. Сейчас сшила ей туфельки в гроб. О Вашей семье могу сказать, что полюбила их крепко и чем могу, стараюсь им помочь. В этот месяц Франкфурт обещал мне, если будет возможность, опять снабдить их «иждивенческим» пайком. Пока же стараемся развить наше артельное дело, делаем кукол с Катей и Марьяшей. У нас большой недостаток в материале для платьев, м. б. если Поповы (или Нина Павловна?) поедут можно будет нам прислать каких-нибудь мелких лоскутиков? Попросите для нашей артели у Мар. Мих. [Денисовой], Леночки и Там. Григ. [Гольдберг], нет ли у них совсем им ненужных, мелких разноцветных тряпочек и ленточек и старых, негодных никуда чулок телесного и коричневого цвета. Простите мою бессовестность и попрошайничество, но ведь продавать из одежды больше нечего, надо как-то выходить из положения. Ведь, несмотря на мое «утвержденное» положение и обед (который, правда, едят Миша с бабушкой), я постепенно теряю способность ворочать ящики, на что же я буду здесь нужна? И на дежурствах засыпаю, не только ночью, но и днем. Нехорошо. Анечка приехала хорошо. Багаж мы еще не получили. Бабушка была больна, но теперь поправляется и думает в ближайшие дни двинуться в путь. Кустанай Ане очень нравится, нравится и обилие на рынке, куда я давно не заглядывала, но слышала, что всего много и все разрешено продавать. Покупаю для артели пшеницу у одной тети, работающей на элеваторе. Она достает ее понемногу, 2–3 кило за раз и берет дешевле рынка, по 77 р. килограмм. Это наш основной приварок к обеду из столовой, т. к. все остальное недоступно. Об Анечке не пишу Вам много, т. к. вероятно Вы с ней повидаетесь, когда она приедет. Очень была рада повидать Зину Маневскую, она хорошая, несмотря на свою резкость, много рассказывала мне о ГИМе и товарищах.
Убрали мы с выставки Ору., головные уборы и начали БИ., но т. к. ввиду ожидаемого переезда все ящики несколько передвинули, в мое отсутствие, все БИ., которые мне нужны, очутились внизу и приходится снимать 4-5 тяжеленных, чтобы добраться до нужного. Много приходиться работать с грузами Музея революции, это малоинтересно. Вещи большей части чрезвычайно безвкусные и приходится писать по 3 экз. бесконечных описей. Тут-то я и засыпаю.
Николай Рудольфович, хотела я с Вами посоветоваться и попросить Вас подумать вот о чем. Не стоит ли мне сейчас, не дожидаясь возвращения, сдвинуть дело о защите диссертации? М. б. Вы были бы так добры и поговорили с Новицким и с Анной Сам. [Карповой]. Один экземпляр работы у Новицкого, если он его не сжег и не выбросил, в деревянной папке с зеленым корешком, 2 экз. в отделе ОК, вместе со всеми документами, заверенными у нотариуса и автобиографией.
В Москве ли Готье? Если бы он и Новицкий, как говорили раньше согласились быть моими оппонентами, м. б. они не провалили бы меня? Конечно, я плохо надеюсь на свои силы сейчас, но постаралась бы подтянуться и вспомнить все, над чем думала и работала. М. б. тогда меня на несколько дней вызвали бы в Москву, ведь если начнете теперь, это будет к весне. Миша как малыш, сидящий в моем паспорте, вероятно, мог бы ехать со мной. А недели две Госхранилище № 1 как-нибудь без меня прожило бы. Подумайте по-дружески, и, если надумаете, действуйте и напишите. Сейчас это имеет большое значение, т. к. боюсь, что еще немного и «звание», а не «степень» будет слишком мало. Франкфурт что-то даже говорил о том, что Облторг не хочет даже «кандидатов» признавать, а требует исключительно «профессоров» и «докторов» наук. Вот как много Вам написала, а еще много надо бы рассказать. На комнату очень надеюсь узуновскую, если они уедут. Она зимой будет ужасна, но все-таки со своими и в хранилище не так мрачно. Будьте здоровы. Ваша М. Постникова.

№ 4. М. М. Постникова-Лосева – Н. Р. Левинсону
20 июня 1943 г.
Пишу Вам в Горсаду, куда мы с М. Н. принесли наши передвижки – собираемся просвещать рабочих и ИРТ завода № 507. Выставка получилась симпатичная. Смотрят ее хорошо, особенно ребята… 4 ч. благополучно провела экскурсию, теперь очередь М. Н. которая трусит… Постараюсь написать всем на ночном дежурстве в понедельник. Если не успею, то поцелуйте Леночку, М. М. [Денисову], Т. Гр.[Гольдберг], Катю, Танечку и весь ГИМ. Ваша М. П[остникова].

№ 5. М. М. Постникова-Лосева – Н. Р. Левинсону
24 июля 1943 г.
Дорогой Николай Рудольфович, спасибо за ласковое письмо. Главное сейчас в жизни М. Н. и моей – это борьба с сорными травами, которые так бурно разрослись на наших картофельных полосках…
С Каней недавно поссорилась так, что чуть не сломала телефон. В отместку она меня заделала агитатором и собирается гонять по колхозам до бесчувствия. Не знаю, что из этого выйдет. Я не очень для этого пригодна.
Спасибо за сведения по вопросу о диссертации. Анне Сам. [Карповой] напишу, вероятно, с Натальей Мартын. [Узуновой]. Но что я могу здесь сделать, в смысле подготовки плохо себе представляю. Пока я достала работу, стерла с папки плесень и пыль и пытаюсь перечитывать на дежурствах. Кажется, у меня были написаны тезисы, вот если они есть, хотелось бы их получить. Они должны быть у нас в ОК, вместе со всеми моими работами и документами, приготовленными для подачи диссертации. Что касается Готье, то это он предложил мне, что будет оппонентом, после того как читал работу (в незаконченном виде). Поэтому я и дерзнула его назвать, а пусть будет кто-нибудь другой, лишь бы не утопил, я сейчас в себе мало уверена, а сделать это дело, раз уж работа сделана и зря лежит, стареет - надо!
Что касается Вашего семейства, у Вас, по-видимому, неточные, во всяком случае односторонние сведения и если я начну перечислять все, что связано и делается для меня М[арией] Н[иколаевной], то не хватит бумаги (дала Мише в колхоз сумку, мне – кастрюльку, поит, кормит меня во время дежурства и т. д. и т. п.)… Мишук шлет Вам привет. Он еще в колхозе, но думаю с 1 августа оставить его дома. Будьте здоровы и благополучны. Всем привет, кому не успела написать. М. б. еще до отхода поезда успею. Пишите и себе и ГИМе. Это очень дорого и нужно. Ваша М. Постникова.

Приложено письмо М. М. Постниковой – Т. Г. Гольдберг
28 июля [1943 г.]
Милая Тамара Григорьевна, спасибо за весточку... О своей жизни не знаю, что и писать. Так похожи все дни один на другой, так мало впечатлений и много усталости. Самое отрадное в моей жизни это возможность после работы или на рассвете до работы бегать за город в степь, на огороды. Степь в этом году совсем другая, чем в прошлом году, когда она была сухая, выжженная. До наших огородов картофельных 3 километра от города, до бахчи – 4 километра. Из дома выхожу в обычном виде, но на Советской, 55 оставляю у дежурного обувь и все лишнее и босиком, в платке, с тяпкой на плече несусь через город и по степи. Пахнет полынью, почти единственной растительностью, покрывающей всю степь города…
Пытаюсь иногда писать (по ночам на дежурстве, на рассвете), по материалам, которые собирала для Оружейной, но что-то ничего не выходит. Стала почему-то очень уставать… На днях я продавала какую-то ерунду на базаре, ожидая на выходной день из колхоза Мишу, чтобы купить чего-нибудь (одна я стараюсь довольствоваться обедом из столовой, но последнее время не выдерживаю), в это время началась облава и подошедший милиционер строго сказал мне «Ты что же бабушка паспорт не предъявляешь?». Правда у меня выпало много зубов за последнее время, много прибавилось седых волос (но они не заметны на моей голове, т. к. все волосы выгорели на солнце), но все-таки такого обращения я еще не слышала и как-то призадумалась и немного взгрустнулось. Хочется очень что-нибудь послать всем дорогим друзьям отсюда, пользуясь отъездом Н. Март. [Узунова], но не знаю, сумею ли что-нибудь сделать за воскресенье. Целую Вас, будьте здоровы и благополучны. Жива ли Анна Степ.? Если да – ей большой привет. Ваша Мария Постникова.

№ 6. М. М. Постникова-Лосева – Н. Р. Левинсону
6 августа 1943 г.
Дорогой Николай Рудольфович, спасибо за коллективную открытку с поздравлением. Вероятно, Вам я обязана тем, что здесь мне не удалось скрыть моего постарения и ко мне явились поздравители с тортом. Не буду описывать Вам этого торжественного вечера, на котором мне было так уютно и тепло от ласки товарищей, вероятно, Вам Катюша писала об этом.
…С каждым отъезжающим отрывается еще что-то в душе. Нат. Март. [Узунову] буду вспоминать как очень хорошего товарища, без Марьяши и Катюши (вчера она получила извещение МГУ) уйдет много жизни, они так весело, так хорошо смеются иногда, а для меня они последнее время были частыми, очень приятными собеседницами во время кукольных работ. Марии Никол[аевне], конечно, надо бы ехать в командировку, когда поедет Катя и похлопотать об академической пенсии, которую она может уже получить. Здесь ведь работы нет. Погода такая мерзкая, что ничего и сушить то нельзя. Буран за бураном, то с дождем, то с песком…
О себе скажу, что последнее время (никому не говорите) мне иногда очень плохо, что-то совсем разладилось в сердце, хочу пойти к доктору проверить, в чем дело. Сер. Сем [Брюсова] могла только послушать пульс, т. к. она не может выслушать сердце, но сильно не одобрила…
Мне очень жаль, что Коля не едет с Мишей в колхоз. На Мишу он очень хорошо действует, он стал спокойнее, серьезнее, очень ценит домашний уют и мамину работу, сам заботлив обо мне и ласков очень, а также он там сыт, что очень важно и дома почти не достижимо (пока не соберем урожая) и занят нужным делом. Я довольна. Сейчас он поболел и неделю был дома. Еще длиннее вытянулся и говорит басом. С понедельника собирается опять работать. Почтальонша купила у нас дочке куклу и говорит, что девочка с ней не расстается ни днем, ни ночью, а мне обещала приносить много писем. Я не успею написать Алекс. Георг., Марии Юрьевне, Софье Конст., Ник. Ив., уж очень много Вас там, кому хочется написать, с кем поговорить. Передайте им большой привет. Также Карягиной, Дубовской, Анне Лаз., Анне Борис., да вообще всему ГИМу, дорогому Федору Яковлевичу и Вере Тимофеевне. Будьте здоровы и благополучны. Жму Вашу лапку. Мишук Вас приветствует. Ваша М. [Постникова].

№ 7. М. М. Постникова-Лосева – Н. Р. Левинсону
24 сентября 1943 г.
Дорогой Николай Рудольфович, конечно Наташа Вам лучше всяких писем расскажет о жизни в Кустанае, да и Ниночка Павловна приедет тоже расскажет, но все-таки пишу Вам. За день до приезда Н.П. мы как на крыльях летали, были радостны и возбуждены, т. к. Л. Дм. говорил о том, что недалек час нашего избавления, что к февралю все хранилище переедет в Москву. Н. П. говорит совсем иное, а зима долгая, тяжелая, холодная и страшная надвигается и страшит. Конечно, нечего думать ни о каких командировках, ни в Челябинск, ни в Москву при условии, что нас двое во всем здании. А если одна заболеет, то…? Мы отправляем ящики целиком, т. к. срок очень мал, вещи очень разные, материала для изготовления отдельных ящиков для каждой категории нет, и Богданчиков сделать не успеет. Не знаю, как отнесутся к + [плюсам], думаю, что их будут рассматривать как [минусы]. БИ., едут переупакованные мною с Боковыми, так что если разразится гроза, то меня пока не достанут, а Ал. Ив. Пусть сам оправдывается. Один № ящика БИ. дали такой, какого в природе не существует и посылаю два ящика, из которых мы брали, когда-то на выставку в Облмузей и в которых много лубков и гравюр 1812 г. О себе и Мишутке писать нечего, все тоже, те же однообразные, серенькие дни. Собираемся переезжать в здание хранилища, но куда еще не знаю, как-нибудь разместимся. Будем до конца оберегать наши дорогие ящики, а уж Вы все-таки вытаскивайте нас отсюда как-нибудь. Ведь остаемся мы вдвоем как на льдине среди льдов. Будьте здоровы и благополучны. Пишите о себе. Жму крепко Вашу руку. Ваша М. П[остникова].

№ 8. М. М. Постникова-Лосева – Н. Р. Левинсону
26 сентября 1943 г.
Взят Смоленск! Этот город особенно мне близок и дорог. Еще событие – я получила вместо закрывшейся столовой – сухой паек и вместо доп[олнительного] хлеба, который не получала – муки. А что особенно поразительно – конфет, настоящих, сладких карамелек. Ну, вот, это последние известия на сегодня. Миша работает опять в колхозе, ушел сегодня в 6 ч. Ночевать придет домой, чему я очень рада. Копает картошку. Погода как раз чудная, точно вся природа ликует, что взят Смоленск. До свидания в Москве. Ваша М. П[остникова].

№ 9. М. М. Постникова-Лосева – Н. Р. Левинсону
16 октября 1943 г.
Весь кустанайский коллектив москвичей искренно тронут памятью о нем, и поздравляет Вас в ответ с 26-й годовщиной Октября и замечательными победами Красной Армии. Нам троим, поручен этот ответ Вам. Что сказать о себе. Живем надеждой на возвращение домой и на свиданье с близкими. Закончили сегодня великое переселение с Калининской, 37 на Советскую, 55. О нем Вам расскажет наша милая Р. А. Лурье, а Вы не забывайте нас, пишите. Левинсон-Нечаева, Постникова, Савельева.

№10. М. М. Постникова-Лосева – Н. Р. Левинсону
3 ноября 1943 г.
Спасибо дорогой Николай Рудольфович, за письмо, а особенно за телеграмму, которая принесла такую радостную весть, что верится с трудом! Хочется иметь их адреса, если возможно напишите мне их. Н.Фед. прислала мне адрес Крайнова, но я, дура старая, впопыхах, растапливая печку, сунула это письмо в огонь. Жизнь наша течет также. Собирается уезжать Э. М. и Моряй, оставшись без подпорок (О.Г. не вернется), совсем поник, ходит мрачный, и написал Наркому письмо с просьбой вернуть нас еще зимой. А пока потихоньку замерзаем. В моей комнате обвалились дымоходы и обогреваемся тем, что по несколько раз в день топим железную печурку и пьем чай из тыквенной коры. Кстати, очень хотела бы знать об эрзаце. Я дала Н. П. 100 р. на него, покрыли ли они расходы, или я должна ей, или кому-то еще. Хорошо, что сын мой крайне жизнерадостен и по утрам встает с веселым пением, а иногда так дурачится, что М. Н. прибегает узнать, что случилось. Свою нежность к Катюше он перенес пока на М. Н., без которой ему чай не сладок. Поцелуйте Катю и Леночку. Пишите нам и вызволяйте отсюда. М. П[остникова].

№ 11. М. М. Постникова-Лосева – Н. Р. Левинсону
8 ноября 1943 г.
Дорогой Николай Рудольфович, спасибо за сообщение нам радостной вести. Как хорошо было, вероятно в ГИМе, вообще в Москве, в этом году в 26-ю годовщину. П. А. [Рейзман] – полная радости. Моряй собирается в Москву 12-го и обещала просить о том, чтобы нас вернули домой… Думая о скором возвращении, я призадумалась о том, где же мы с Мишей будем жить, ведь комната-то моя занята. М. б. когда выяснится, что нас возвращают, ГИМ мог бы об этом написать домоуправлению и жилуправлению, что бы они до возвращения нашего очистили площадь. Возможно ли это? Вам там виднее.Вся Калининская целиком, т. е. грузы и люди переселяются с завтрашнего дня к нам на Советскую. В смысле охраны будет мне и удобнее, но наша мирная дружная жизнь может нарушиться благодаря Кане и приезду Грале, который ожидается со дня на день. Будьте здоровы и благополучны. Ваша М. П[остникова].

№ 12. М. М. Постникова-Лосева – Н. Р. Левинсону
13 ноября 1943 г.
Дорогой Николай Рудольфович, М[ария] Н[иколаевна], вероятно писала Вам о том, что у нас делается. МОН., РУК., и ОПИ вместе с МГУ лежат в большом изоляторе, почти касаясь потолка, по 8-10 ящиков ввысь. Страшно было смотреть, как их громоздили Сухарь и Моргунов, стоя на шатающейся горе ящиков. О том, как уплотняемся можете судить по тому, что все ОРУ. и ДЕР. и с Калининской и с Советской [улиц] стоят вдоль окон слева в большом зале, все ТКА. – в нише около ОКА., а там где около ОКА., стояли 4 ящика с КАРТ. запихнуты все ящики с Калининской. Как полагается, грузчики ругаются, сбегают, мы же работаем по 24 и даже по 36 часов, когда полагается дежурство ночное, т. е. через 2 дня на 3-й… Вчера Л. Дм. [Морозов] получил письмо от Ал. Як. [Брюсова], где он пишет о том, что А. Сам. [Карпова] решила командировать Вас на 3 месяца, а потом еще на 3 месяца. Доколе же Вы думаете нас здесь держать? Пока фашистов догонят до Берлина, вероятно? И зачем Вы нам здесь нужны? Только нарушить наше бабье царство и покой. При расстановке до потолка отпадает всякая возможность вскрыть и проверить состояние грузов, что мне, кажется, делает невозможным оставить нас в таком положении надолго.
Спасибо Вам за поздравительные открытки Л.Д. несколько задержался из-за перевозки и из-за желания увезти с собой Юленьку и Брюсовскую Лиду, которую (по ее словам), находят очень подходящей для сцены и хочет отдать в театральную школу вместе с Ирой. Катя это оценит. Поцелуйте Катю, Лену [Дмитриеву] со всем выводком, привет всем товарищам. Будьте здоровы и благополучны. Ваша М. [Постникова].

№ 13. М. М. Постникова-Лосева – Н. Р. Левинсону
23 декабря 1943 г.
Если бы, дорогой Николай Рудольфович, у нас отняли надежду на скорый выезд отсюда, надежду которой мы живем и м. б. нарочно в себе раздуваем, чтобы хватало сил терпеть и быть бодрыми, то…. Вы сами знаете кустанайскую жизнь. Или уже забыли? Сейчас письмо от Брюсова, где он пишет, что «рано мечтаем о возвращении наших грузов», повергло на (М. Н. и меня) в отвратительное состояние. Письма М. Ю. [Барановской] мы не получили и так и не знаем, нашлись ли картины из 585А, а меня это, естественно волнует. Что касается бумажек, которые А. С. заботливо посылала, то судьба их такова: 1) в Политпросвете Ларионова бумажку потеряла, а на словах сообщила нам, что мы не относимся к категории лиц, которые нуждаются в помощи; 2) в Облторге известно, что зам. директора снабжаются по 308 приказу, но М. Н. не имеет документа о назначении из Наркомпроса, а потому несет все тяготы, ничем, не вознаграждаясь. Спасибо за материал на белье, пусть ждет меня в ГИМе, здесь мне ничего не нужно, все равно от угля все превращается в половые тряпки, а мыла нет. Что касается валенок, то их обещали (неизвестно когда дадут) Савельевой и Пустоваловой. Я обхожусь прекрасно, хожу в Мишиных «буцах» (№ 43) топаю как «Каменный гость» и наплевать мне на всех, кто смотрит с недоумением как движется сначала башмак, а потом уже я. Да, ведь я вероятно должна Вам за бельевой материал и еще за сахарин, присланный с Лурье. Напишите, пожалуйста, сколько и я отдам вместо Вас М. Н. или вышлю Вам, как хотите…
На декабрь мне не дали ни жировой, ни крупяной карточки, ни пайка вместо столовой. Так надоело каждый месяц доказывать, что ты научный работник и имеешь право на сухую рыбу и маргарин, что тошно и никуда не иду… Жму Вашу лапку, а Катюшу целую крепко. М. Постникова.

№ 14. М. М. Постникова-Лосева – Н. Р. Левинсону
9 января 1944 г.
Дорогие Николай Рудольфович, Катюша, в голове моей такой сумбур, что не могу вспомнить писала ли я Вам или только мысленно поздравила с Новым годом. Желаю Вам больше всего возвращения Вашей Марии Николаевны в Москву, а дальше здоровья и успеха в работе. Спасибо за письма, за все заботы. Сейчас 9 ч. 30 м. утра, воскресенье, многие (М. Н., Миша, Ореховы) еще спят, т. е. не вылезли из своих норок в подвале, где еще совсем темно. Я сменила Полю [Рейзман], с приездом которой М. Н. дежурить больше не будет, по общему настоянию. Вчера у М. Н. была мигрень и она только к вечеру, совсем кислая притащилась к нам пить чай. Не огорчайтесь, что она получает снабжение не по 308, а по 170 приказу (передайте об этом Анне Самойловне). Пришлось и из-за этого выдержать бой, т. к. упорно требовали степени из-за звания и согласились дать временно 170 и запросить в Алма-Ате можно ли дать 308. «Если директор может быть неучем, то хоть зам. должен быть образованным и со степенью», говорили мне. Для одного человека 170 паек очень не плох, нам на двоих хватает, а там дальше посмотрим. Я довольна, боялась, что ничего не получу и придется ждать ответа из Алма-Аты. Это долго. Пожалуйста, поблагодарите от меня Нину Павловну [Звереву] за присланную бумагу, бюллетени и фото П. Ал. [Дмитриева], которые получила после того, как написала ей… Спасибо Вам и Н. П. за лекарства – уротр, гол. боль и половину сердечных и бинтов передала М. Н. Я же последнее время чувствую себя хорошо, даже стала очень толстая, от большого количества поедаемой картошки, которая, увы, кончается и у меня...
Боюсь, что ежемесячные сборы для Лены будут для коллектива тяжелы и вероятно придется свести их к более узкому кругу близких друзей. Я же пока не буду Вам посылать денег, а постараюсь подкопить немного продуктов, чтобы привезти, когда приедем. Это лучше правда? Не нужно ли внести огородный пай? И сколько? Напишите, пожалуйста. От «своих» я таки получила посылочку, хоть Вы и пишите, что не получу. Прислала Нина и наша домработница Катя, вложив и то, что было припасено у бабуси – эрзац и сухарики. Теперь у меня большая забота, раз уж можно мечтать о скором через 2–3 месяца возвращении (я не могу еще поверить) – это моя комната! Хочу написать в домоуправление и райжилуправление, что собираюсь вернуться и прошу очистить мою площадь, но поможет ли это? Где тогда жить, если действительно вернемся. Простите, что обременяю Вас своими делами, но мне легче просить Вас, чем кого-либо другого, зная Ваше доброе отношение ко мне и Мише. При случае, спросите А. С. [Карповой] нельзя ли направить в дом и райуправление бумажки из ГИМа, что мы собираемся в марте вернуться. Ну вот, кажется все. Сегодня потеплее на улице, ветер, наверное, надует буран. Мы уже срослись с шубами, не вылезаем из них. На ноги я сшила себе стеганные ватные сапоги. Немного, похоже, что у меня слоновая болезнь, но тепло, и мягко, и очень приятно… Целую милую Катюшу, которой нам с Мишей очень не хватает. Жму Вашу добрую лапку. Будьте здоровы. Ваши письма – наши связи с Москвой. Ваша М. П[остникова].

№ 15. М. М. Постникова-Лосева – Н. Р. Левинсону
15 января 1944 г.
Спасибо дорогой Николай Рудольфович, за письмо (от 3.01). Правда М. Н. чуть не выцарапала мне глаза, рассердившись, что ей – открытка, а мне письмо, но все уладилось мирным путем. Немного полегче стало оттого, что дали свет. Но холодно не меньше, топлива нет, и дороги в лес все еще нет. Нет и Морозова, и никаких вестей о нашем движении отсюда. Когда это будет?
Посылаю Вам два пустых листка и две марки с моей подписью, с большой к Вам просьбой, написать на них и отослать в наше домоуправление (Сивцев Вражек, д. 4, ком. 7) и начальнику Арбатского РЖУ, от которого имею письмо от 9/V – 1942 г., заверяющее, что помещение, т. е. комната моя занята временно и сохраняется за мной, при условии своевременного внесения квартплаты. Написать думаю так. Согласно постановлению СНК СССР, эвакуированные ценности, которые я была откомандирована сопровождать, будут возвращены в Москву в апреле 1944 г., ввиду чего прошу Вас позаботиться об освобождении моей комнаты в д. 4, кв. 7 по Сивцеву Вражку, плату за которую я ежемесячно вношу, и которая была временно занята по распоряжению Исполкома Киевского районного Совета. Я не знаю точно, кто постановил реэвакуировать и когда. М. б. Н. П. будет так добра и настукает, что Вы ей скажете. М. б. это не поможет, а все-таки надо попробовать…
Спасибо Вам за сведения о Лене. Думая о ней и о П. А. [Дмитриеве], я как-то одновременно как будто опять переживаю свою утрату, так близко и понятно мне то, что должно быть у Леночки в душе. Часто ночью просыпаюсь с чувством какого-то холодного ужаса, какой-то стены, выросшей передо мной, больше нечего ждать, оборвалось все. Вот поэтому особенно трудно мне ей писать. Я ей послала письмо, но на бумаге все звучит не так, как если бы я могла ее обнять и помочь ей в заботах о малышах. Выручайте нас отсюда, пока мы не совсем замерзли. На дежурствах, когда не очень холодно, и, если свет, пишу для Оружейной палаты. Переписываю главу о XVI в., которую кончила и пишу XVII в. Всего Вам доброго. Катерину целую. Также Леночку и Таню. Мишук Вам кланяется. М. П[остникова].

№ 16. М. М. Постникова-Лосева – Н. Р. Левинсону
1 февраля 1944 г. 1 час ночи
Дорогой Николай Рудольфович, с большим огорчением узнали мы о том, что А. С. не хочет нас вызывать обратно. М. Н. написала ей о положении грузов. Ведь даже если разгрузить частично хранилище, какой яд для тканей, БИ., РУК., ОПИ, отчаянная кустанайская пыль. Знаете ли Вы, что с ростом нашего визави на Актюбинской, вся округа покрыта слоем угольной пыли, весь снег черный. Как проветривать и солировать ткани в таких условиях? Сказать по правде, можно было бы спокойно оставить здесь только мои ОК., на которые ничто не подействует. Что касается людей, то Поля собирается уезжать, Трембовлер непрерывно на бюллетене, Пустовалова давно ждет пропуска, разрешенного НКПросом, Савелова – это самое тяжелое место…
А.С. говорит о замене, о с мене нас, но я мысленно перебираю гимовцев и думаю, что никто из них не захочет променять Москву на Кустанай, жизнь на прозябание, хорошее снабжение на наше, «Асторию» на соленый помидор. М. б. Марина Мих. Захочет, как я, лишиться комнаты и возможности защитить диссертацию, или Там. Гр. согласиться из своей красивой комнаты переехать на мою закопченную, сырую, подвальную конуру и спать, дрожа на голой фанере вместо тюфяка? Думаю, что таких самоотверженных товарищей наберется не много. Кроме того, если я не собираюсь в третий раз проделывать эксперименты со своими волосами и страдаю за Мишу, у которого уже были случаи в школе, то для других это сожаление, очень реальная возможность. Вы знаете, какая отвратительная, соленая вода здесь, помните Левидовой пришлось остричь волосы, после того как она их вымыла в бане, так они свалялись. Но это даже все не главное, а главное полная выброшенность из жизни, из работы. У нас нет теперь даже передвижки, т. к. Полину завалили так ящики, что достать невозможно, а строгий начальник хранилища (в Ваших брюках) не разрешает открыть другого ящика. Постоянно мы рвем друг у друга детские книги, которые удается достать Эрику или Мише. Ну вот, написала, что было на душе и как-то веселее стало. Кстати, я купила дров, увы на половину розовой ткани, которую Вы прислали… Говорила не присылайте! Не думайте, что у нас только скверно, бывают и спокойные, мирные часы и тихие радости. Вот если, например, есть свет, что уже радость большая. Собираюсь праздновать Мишино рождение. Спасибо, что помните о нем… Ваши письма – наша связь с Москвой и ГИМом, читаются обычно вслух за чаем и обсуждаются. Ну, вот и все пока. Я, по-видимому, угорела, т. к. болит голова и хлопает сердце, а Ткаченко закрыл трубу и заснул. Я всегда слушаю Красную площадь и бой Кремлевских часов, особенно близко чувствуешь тогда Москву и ГИМ. А если бы Вы в это время что-нибудь нам крикнули, было бы слышно? Гудки автомобилей слышно. Привет всем друзьям. Ваша М. П[остникова].

№ 17. М. М. Постникова-Лосева – Н. Р. Левинсону
18 февраля 1944 г.
Дорогой Николай Рудольфович, ввиду полного отсутствия бумаги прекратилась моя научная деятельность и сокращается все больше возможность писать письма. Поэтому пишу Вам, а если захотите, прочитают письмо и другие мои друзья Леночка, Мария Мих., Тамара Гр, Нина Павл., Наталья Мартыновна. Писать им хочется, но писать не на чем. Вчера Ваше письмо и письмо Ал. Як. [Брюсова] сильно огорчили нас. Анна Самойловна не хочет нас брать. Я не понимаю – почему, но она, очевидно, знает, ведь не может это быть без основания. Теперь о смене. Если вопрос о 2–3–4-х месяцах, то я не хочу никакой смены, так и скажите А. С. Обо мне в Москве плакать и тосковать некому, Миша со мной, снабжение я получаю приличное, здорова, авось как-нибудь переживу. В Москве же без моих ОК. кому я нужна? Я так отстала от жизни, что вряд ли в состоянии читать лекции и вести экскурсии. Другое дело М. Н. – она истосковалась без Вас и Кати до того, что временами я боюсь к ней подойти, такое у нее состояние депрессии. Физически она слабее меня, да и старше и я легче переношу все наши бытовые невзгоды. Но заменить ее может, вероятно, только Ал. Як. [Брюсов], т. к. она зам. начальника. Если будете подбирать сюда смену, то учтите, что это должен быть обязательно человек со степенью или званием, иначе он погибнет от голода, т. к. уже сейчас картошка нрзб. мы на ней прогораем, имея хороший паек. Наш паек с января качественно очень улучшился, получаем настоящее масло исахар и вместо сухой как труха рыбы, куски голов с рогами и зубами, легкие и даже немного печенки. Учтите и то, что сейчас в Кустанае бывают случаи сыпняка, что при отсутствии мыла очень страшно. Мыло и соль покупаем все время на базаре, по очень высокой цене и на этом я тоже разоряюсь, т. к. при кустанайской пыли все делается моментально черным, и я непрестанно стираю. С дровами и углем положение трудное. Я уже писала Вам, что купила немного дров, и очень осторожно их расходую. Человек ко всему привыкает, привыкаем и мы жить, не снимая шубы, даже когда истоплена печка. Трудный процесс укладывания себя спать в холодные, сырые постели облегчаем тем, что перед этим раскладываю на протопленной печке одеяла и простыни. Что хуже всего действует на настроение – это темнота. Электричества мы почти не видели этой зимой. Редко-редко оно нас балует. ТЭЦ не работает для нас, т. к. у города нет угля, но сейчас он в дороге из Караганды и скоро будет. Но приближается весна, дни длиннее и в 7 ч. утра уже немного видно и встаю без коптилки, в которой считанные капли керосина. Вечером в темноте делается тоскливо, делать ничего нельзя и вечерние и ночные дежурства без света тяжелы, слишком много времени остается, чтобы думать, поэтому м. б. и письма мои мрачные. Что делать, если наше пребывание затянется еще очень надолго? Как справимся мы с посадкой картофеля, который, вероятно, будет безумно дорог к весне, да и как сможем уходить на целые дни в степь, когда нас остается так мало. Поля уедет в апреле, одна или с книгами, смотря по обстоятельствам. Трембовлер половину времени на бюллетене, а Савельева – это сами знаете не работник, а только мучение для всех нас. Пустовалова давно еще получила известие, что пропуск ей подписан в Накомпросе и ждет, очевидно, теперь выяснения с реэвакуацией библиотек. Так что у нас все шансы остаться с М. Н. вдвоем. Да еще Грам с хилым мальчиком, совсем прозрачным. Которая не получает никакого снабжения, да и не дойдет до степи, если будем сажать, у нее сил не хватит. Не думаю, чтобы Вы легко нашли нам смену, но о себе повторяю, что я ее не просила, и не люблю, когда бы бросать дело на полдороге, не доведя его до конца. Если мы задержимся здесь еще надолго, то встает вопрос гораздо более серьезный, чем обо мне, это о наших грузах. Мы уже писали А. С. подробно об их положении, об этом подумайте все, ведь к ящикам доступа нет, а кольчуга, которая была в Облмузее на выставке и лежала в отдельном ящичке в хранилище до того заржавела, что мы побоялись ее класть в ящики Ору. И положили в Омский ящик передвижки. Думала написать Вам еще кое-что и послать с О. Г., но она опять откладывает отъезд и пошло по почте, хотя и получилось очень длинно. Передайте мой привет всем дорогим товарищам…. Катюшу, милую целую крепко и радуюсь, что жизнь у нее полная, интересная. После прозябания в нашем болоте это ей награда за терпенье. Жму Ваши лапки. Всего доброго. Ваша М. П[остникова].

№ 18. М. М. Постникова-Лосева – Н.Р. Левинсону
25 марта 1944 г.
Дорогой Николай Рудольфович, хотя на улице светит яркое солнышко, и я получила несколько ласковых писем, написанных в день моих именин, в том числе и Ваше (спасибо!), на душе не весело. Телеграмма Мор[озова], извещающая, что хранилище остается еще на 4-ю зиму (а м. б. и 5, 6-ю и т. д.) была такой неожиданностью, что мы ходим как пришибленные? Где взять сил и моральных, и физических? Как жить, как растить дальше Мишу в этих условиях? И в то же время у меня нет никакого права, никакого оправдания проситься отсюда, т. к. ОК. здесь, и в Москве я не нужна никому, достаточно одного спеца, Т. Гр. [Узуновой]. Трудно поставить на всем крест и заживо погребать себя в Кустанае. Ведь я не могу поехать даже для защиты диссертации. Итак, дрожу за Мишу, как могу я его оставить. Да и денег столько негде взять. У Пустов[аловой] девочка в больнице, болеет дизентерией. Каня [Савельева] давно не встает, у нее очень опухли ноги, скажите А. С., что надо поторопиться с ее вызовом, как бы ни кончилось, как с ее сестрой, хотя ей очень помогают партийные и профсоюзные органы. Вывернетесь наизнанку, но выручайте отсюда М. Н. Кроме всего, что Вам самому ясно, надо выручать ее и с занимаемого при М[орозове] поста, это чрезвычайно неприятное, нечистое место. Ждем приезда Л. Дм., который м. б. что-нибудь объяснит, хотя, конечно, будет врать. Привет всем товарищам. М. П[остникова].

№ 19. М. М. Постникова-Лосева – Н. Р. Левинсону
26 марта 1944 г.
Дорогой Николай Рудольфович, вчера М[ария] Н[иколаевна] прочитала мне Ваше письмо. Неопределенные сроки – угнетают. Если бы сказали – до осени, нужно терпеть, но пережить 4-ую зиму трудно себе даже представить. Я уже писала Вам и повторяю – ехать на 1–2 месяца я не могу. Оставить Мишу нельзя, слишком трудные условия жизни и слишком много страхов для материнского сердца, он еще мал, чтобы его оставить, тем более что очень боюсь С. Т. и имею основания бояться. Ехать же в командировку для меня имело бы смысл только для защиты диссертации, а т. к. она лежит без движения и ее еще никто не читал даже – зачем мне ехать? Что касается вызова меня на совсем (конечно, вместе с Мишей), то если нужна очередность, раньше меня надо вызволить Марию Николаевну, т. к. ее семья в Москве… Что же касается меня, то пусть Анна Самойловна судит как правильнее использовать меня – в качестве сторожа в Кустанае (другой работы быть не может) или в каком-нибудь отделе ГИМа, м. б. у Введенской или в нумизматике, где нужна помощь, или еще где-нибудь. От работы я не отказываюсь, ни от какой. М[ария] Н[иколаевна] ругает меня, но повторяю опять, что хотя мне здесь нестерпимо тяжело, я не имею права морального просить вернуть меня. Однако теперь, когда вопрос ставится о сроке неопределенном, м. б. очень большом, не буду скрывать, что за последнее время здоровье мое сильно сдало, на днях у меня был нехороший сердечный припадок на улице и я еле добралась до дому, а с нервами совсем гадко. Плохо верю в возможность найти нам смену. О снабжении надо говорить не в Москве, а с Наркомпросом Алма-Аты, которому подчинен Кустанай.
Вы в восторге от нашего пайка. В январе и феврале он, правда, был замечательный, но теперь опять съехал на прежнее. Мы получали в начале февраля, а потом только в 20-х числах марта, но сахарные талоны совсем не будут отовариваться, и жиров пока нет, а рыбы 1/2 нормы, вместо 1800 гр. мяса. Самое большое благо – это сухой паек, вместо столовой 1200 гр. сечки и 3600 – муки, вместо добавки хлеба. Но на двоих с Мишей нам растянуть на месяц это трудно и, сказать по правде, бывает голодновато даже очень. Все же, начиная с дров и кончая солью, спичками, мылом – на рынке, где сегодня, например картошки масса, да и вообще нет только птичьего молока. Где тонко, там и рвется, теперь не М[ария] Н[иколаевна], а я утопила ведро, оборвалась веревка, и надо платить за вытаскивание. Масса денег уходит на поддержание разваливающейся обуви. За последний месяц Мишины ноги стоили мне 270 р., а мои – 100 р. А приработка не могу найти. Очень серьезный вопрос об огородах – как же не сажать здесь? Ведь даже если будет смена, то когда? Жму Ваши руки. Ваша М. Постникова.

№ 20. М. М. Постникова-Лосева – Н. Р. Левинсону
3.05. мая 1944 г.
Дорогой Николай Рудольфович, почему Вы считаете, что надо 10 вагонов? Ведь учтите, что нрзб. из Саратова + [плюс] из Омска. Уехали уже Музей Рев[олюции], Полит[ехнический], Литер[атурный], Тимир[язевский]. Уезжают сейчас целиком Губил и Полит[ехническая] библиотека. Л. Дм. получил телеграмму с №№ разрешений на 2 вагона и от О. Гр. письмо, о том что для Музея. Нар[одоведения] может получить через Наркомат Обороны 1 вагон. Поскольку Пустовалова погрузится, по-видимому, целиком с нрзб. в 3 вагона, ее 2 будут использованы для следующей партии. В среднем около 200 ящ[иков] – на вагон, так что ГИМу надо максимум 6, ну 7 (с запасом), но никак не 10. Если бы сейчас поднажать и присоединить 4–5, к имеющимся у нрзб. разрешениями на 3, то весь ГИМ можно бы вывести. Останется МГУ и Ист[орическая] библиотека, которые хлопочут, а Наркомат. образования. – маленькая частично войдет в один вагон к Муз[узею] Нар[одоведения]. Л. Дм. задержит до конца мая разрешение, в ожидании дальнейших. Трудно с машинами и грузчиками и нас мало. А на следующую партию останется еще меньше. Сейчас грузы ждут вагонов, перевезены на вокзал и там круглые сутки дежурят 3 человека. Здесь нас тоже 3 – М[ария] Н[иколаевна], Трембовлер и я. Если со следующей партией уедет Трембовлер и Гра, то останется двое. Учтите, что за ГИМом обратно придется кому-нибудь приехать в помощь. Вдвоем все сделать будет сложно. По-видимому, путь будет нелегкий и очень долгий, так, что, если возможно, хорошо бы получить из ГИМа хоть немного денег, т. к. месяц придется поголодать, получить на дорогу, кроме хлеба на 10 дней вперед, ничего нельзя, а Л. Дм. говорит, что у него никаких денег на команд[ировку] и подъемных нет. Ну вот, живем в напряженном ожидании новостей. Очень хотим участвовать в выставке. Читать Ваши письма очень интересно, но грустно, что жизнь, работа проходят мимо нас. Будьте здоровы. Ваша М. П[остникова].

№1. Н. М. Узунова – Н. Р. Левинсону
21 апреля 1943 г.
Дорогой Николай Рудольфович, спасибо Вам за письмо. Хочется думать, что мысль о Москве, вызове и возвращении в Москву, когда-нибудь осуществится, раньше, чем истощатся силы и терпенье. Я очень благодарю Вас за то, что Вы были у моих. Сестре, вероятно, было очень тяжело говорить обо всем, но хорошо, что это были Вы – всегда, а теперь особенно такой близкий нам друг. Я хотела бы написать Вам, что живем мы по-прежнему, но живем мы много хуже. Единственно вожделенный миг в течение дня происходит у стола Лидии Александровны, а потом снова утомительное ожидание до следующего дня. Классические галушки все чаще заменяются огуречным рассолом. Все детальное стало недостигаемой мечтой. Эти мысли, заботы и лишения невольно довлеют над нами, тем более что руководство, как и всегда весьма определенно ведет себя и свою активность развивает отнюдь не в нашу пользу… Москва – это одна наша опора и надежда. Ведь больше о нас думать некому. Сейчас начинается огородная эпопея (на смену дровяной, блестяще завершившейся в Ваше отсутствие)… Между собой мы все, разумеется, живем очень дружно и тесно. Девочки вдохновляются послать Вам свои рисунки. Передайте большой привет всем друзьям. Пишите, дорогой Николай Рудольфович, будьте здоровы. Без Вас скучно, но мы радуемся за Вас. Н. Узунова

№ 2. Н. М. Узунова – Н. Р. Левинсону
23 апреля 1943 г.
Дорогой Николай Рудольфович, Вы спрашиваете, что означает моя телеграмма. Прежде всего, я считаю себя обязанной объяснить причину своей задержки с выездом. Затем по совету Брюсова, я написала о командировочных. Если, как он говорит, они могут быть оплачены ГИМом, и если это возможно сделать путем пересылки денег, мне сюда. Вы понимаете, как это выручило бы меня. Но очень может быть, что Брюсов ошибается, тогда я, конечно, ни на чем не настаиваю, и, как только будет пропуск у Марианны «собственным иждивением» буду добираться до Москвы.
Вы может быть знаете о том, что я заболела. Теперь стало несколько лучше, по крайней мере, внешне, а то я просто опухла до ужаса. А сейчас очень худа, и не в меру изящна, только сердце – никуда. И вдруг разыгралась малярия.
Дошли до Вас также сведения о моей работе в Обл. архиве. Должна Вам сказать, что эта работа, помимо своих материальных преимуществ (очень для нас ощутимых), ввела меня в круг совершенно новых знаний и интересов и просто дает известное моральное удовлетворение: я чувствую, что узнаю много нового и нужного, а кроме того, оказываю весьма существенную помощь местным, довольно неопытным работникам. Вот оно, некоторое подобие «культуртрегерства», о которых мы с Вами говорили когда-то! Правда, оно микроскопически незначительно и смешно и поздно казалось. Хотела бы очень, если все-таки суждено будет уехать в Москву (о чем не перестаю мечтать), передать эту свою работу Марине Николаевне, если архив будет продолжать такого рода привлечение сотрудников на договорных началах.
О нашей жизни Вы, вероятно, знаете все во всех подробностях, т. ч. прибавить мне нечего. Как всегда, летняя природа, тепло и радужные краски несколько поднимают общий тонус нашей жизни, довольно безрадостной и хлопотливой. Мы с удовольствием узнаем из Ваших писем, что где-то живут и работают по-другому. Наше кипенье «в своем соку» плюс бытовые невзгоды создают не слишком оптимистические настроения…
Бесконечно рада за Вас, что Вам удалось закрепиться в Москве. Желаю того же для Кати, для нее ведь решается этот вопрос серьезный, вопрос ее будущей учебы. Мария Николаевна очень тверда в своем желании видеть Вас обоих в Москве (т. е. вернее знать, что Вы оба там). Конечно, ей одной здесь будет тоскливо. Выглядит она хорошо и здорова. Катя тоже, только побледнела. Передайте мой горячий привет всем гимовцам… С нетерпением ждем известия, что Анна Сам[ойловна] выздоровела и снова среди Вас. Передайте ей, пожалуйста, большой поклон… Привет. Н. Узунова.

№ 3. Н. М. Узунова – Н. Р. Левинсону
25 июля 1943 г.
Дорогой Николай Рудольфович, я надеюсь, что когда Вы получите это письмо, мы уже будем отправляться в путь. Мне не удалось уехать с Першиной – задержали разные дела. Надо Вам сказать, что я очень форсировала свой выход на работу после болезни и в первое время с большим трудом делала все необходимое для ликвидации и личных и служебных дел. Не будучи штатным работником архива, я все же не имела права бросить работу, не закончив и не передав ее. Ввести в курс дел вновь принятого в штат сотрудника, закончить кое-какие дела по сбору документов Вел. Отечественной войны (часть была послана в Алма-Ату еще до моей болезни, и получен хороший отзыв от Главного архивного управления, особенно по поводу объяснительной записки, которую я приложила к документам), а также по сбору документов для публикации в сборнике по истории установления Советской власти в Казахстане, который также будет издаваться в Алма-Ате, все это потребовало времени. На работу я вышла 10/VII, но двигаться в первое время могла с большим передышками. Теперь мне гораздо лучше, я чувствую большой прилив энергии и с удовольствием думаю, что явлюсь в ГИМ не инвалидом, а помощником в общей работе. Досадно, что я так долго задержалась в ответ на вызов, но болезнь моя была неизбежным финалом. Пожалуй, лучше, что он уже прошел, а не начал собой жизнь в Москве.
Мысль о возвращении вызывает самые разнообразные чувства. Помимо чисто личных переживаний, связанных с отъездом (не стану о них распространяться), испытываю искреннее сожаление и некоторое даже смущение, что оставляю товарищей, с которыми было так много пережито и уезжаю в лучшие условия. Но не стану фарисействовать – я очень рада, что мы получили вызов и едем. Радует меня, независимо от личных мотивов перспектива возвращения в ГИМ, к работе, которая тоже стала неотъемлемой частью личного. Я здесь делала все, что могла. Но Вы знаете, как мало меня использовали, для ГИМ. Музей революции уже почти закончил переупаковку, и вся наша работа теперь сведется только к охране, а для этого, конечно, народу потребуется немного.
…Мария Николаевна вместе с Мариной Михайловной героически готовятся к зиме – массу времени и сил тратиться на огороде. А мы приедем, как птички божьи: здесь ликвидируем засеянное, а там ничего не приготовили. Ну, ничего, были бы только силы. А самое главное – мы радуемся хорошим событиям на фронте. Может быть, уже недолго осталось терпеть и скоро все мы соберемся в Москве?! Нине Павловне передайте мой привет. Я с удовольствием привезу ей все, что смогу взять в багаж. Не пишу ей – скоро увидимся и поговорим обо всем.
Всего хорошего и до скорого свидания! Привет всем. Н. Узунова.

С фронта

Н. В. Левинсону г. Хвалынск Саратовской области
1 сентября 1941
Дорогой Николай Рудольфович.
Шлю Вам привет из прифронтовой полосы, где мы находимся уже около месяца, наслаждаясь тем, что стоим на одном месте. Для Вас это еще не очень понятно, так как после того, как Вы уехали от нас, мы проделали большой, почти 200-километровый марш в течение 5 дней. Мы были очень утомлены с непривычки, но я, Хваленов и Крупнов были отмечены командованием за то, что хорошо шли. Здесь мы много работаем и занимаемся боевой подготовкой. Я — минометчик. Со мной в отделении Червяков, Рощин и Н. И. Кубышкин. Командир нашего отдепения Хваленов. Он все время меня расхваливал за быстрое освоение миномета и считал отличником. Сейчас он заболел и находится в больнице. Обязанности отделенного ком. выполнять поручили мне. Из винтовки я выстрелил лучше всех во взводе. 3 пули посадил в самое яблоко мишени и 2 - в круг около него (яблока). В нашем взводе находятся еще Смирнов, Крупнов, Крайнев (в 1-м отд.), Рындзюнский (в 3-м отд.), Кубышкин В. И. (в 3-м взводе 1-й роты) – в больнице. Кондрашов — зам. политрука роты. В нашем полку находится еще Хасид (с тремя квадратиками - при штабе полка), Ф. Ф. Тимофеев (пулеметная рота), Черкасов в артиллерии у Бережного — в нашей дивизии. Там же Курицын, Ельницкий где-то в санитарной части. Иванов (нач. охраны) — при штабе полка. Мы слышим здесь отдаленную канонаду - отзвуки больших сражений. Вначале эти звуки были гораздо ближе, а теперь едва слышны. Нередко летали немецкие самолеты, а ночью неподалеку сбрасывали бомбы. Но после того, как около нас два дня подряд сбили 2 немецких самолета, они летать почти перестали. За последние 10 дней мы не наблюдали ни одного случая сбрасывания бомб. Живем мы в боевой обстановке, в окопах и каждую минуту готовы отразить нашествие врага. Передавайте от меня привет Марии Николаевне, Катюше и всей гимовской колонии. Кто же у Вас за старшего? Вы? Савельева? Брюсов? Особый привет Марине Михайловне‚ Наталье Мартыновне и Нине Павловне. Другим тоже привет, но чуточку поменьше. Пишите нам, т.к. письма доставляют нам большую радость. Связь теперь налажена хорошо.
Ваш П. Дмитриев

19 октября 1943 г.
Дорогие мои товарищи.
Не знаю, кто из Вас сейчас работает в Музее, но надеюсь, что еще многие помнят меня. Не могу передать словами тех нравственных страданий, которые мне пришлось пережить в течение последних двух лет, когда я был оторван от всего родного. Сейчас я снова нахожусь рядах родной Красной Армии и горю желанием отомстить, не жалея своей жизни, немецким захватчикам за все горе, все мучения, которые они причинили русскому народу. Вы, конечно, читали в советских газетах о зверствах немцев. Так вот, я могу засвидетельствовать, что во всех этих рассказах нет ни капли преувеличения. Напишу об этом как-нибудь подробнее. О себе скажу только, что за время пребывания в фашистском плену я всеми силами старался быть полезным своей родине и не сделал ничего противного чувству советского патриотизма. Как и чем я вредил немцам, я уже написал Елене Николаевне, если только она получила мое письмо. Сейчас, наконец, я получил возможность говорить свободно и открыто и решил написать несколько статей в газетах об ужасах фашистского плена, о той системе лжи и беззастенчивого обмана, которой немцы пытаются спутать русский народ в оккупированных районах и т.д. Одна из моих статей уже напечатана, правда, в сокращенном виде, в красноармейской газете. Посылаю ее Вам для помещения в стенгазете и уверяю, что все написанное является страшной правдой. Горю нетерпением узнать все о жизни родного Музея, о судьбе своих товарищей-гимовцев, с которыми был разлучен в 1941 г. Вас я не забывал никогда, даже в самыетрудные минуты жизни и часто во сне видел музейные фонды — иногда в хорошем состоянии, иногда казалось, что они гибнут, и я рад был проснуться. Прошу Вас прислать мне несколько книжек о героическом прошлом русского народа, чтобы проводить здесь пропагандистскую работу. Мой адрес: Полевая почта № 56265 „Я” (а не „Н”, как я писал впервых письмах). Шлю всем Вам пламенный привет. Пишите чаще и больше, т.е. я хочу знать все обо всем и обо всех.
П. Дмитриев.

Елене Николаевне Дмитриевой
28 октября 1943
Дорогой мой, маленький, славный Леночек. До сих пор не получил от тебя ни строчки иничего не знаю о тебе. А у меня сегодня большой, м.б. последний день. Скоро пойдем ватаку выбивать немцев из деревни на противоположной стороне речки. Страха я неиспытываю никакого, и если придется умереть за Родину — я встречу смерть мужественно, и последние мои мысли будут о тебе и о моих маленьких хорошеньких детках. Крепко, крепко целую тебя, моя радость, перецелуй за меня наших деток. Сейчас жду сигнала к атаке, писать некогда.
До свидания. Привет друзьям по работе и всем родным.
Люблю вас всех.
П. Дмитриев

Письма из армии (материалы личного архива А.Б. Закс)

Передо мною стопка писем. Это письма особенные. Они сохраняют память о жизни советских людей в годы Великой Отечественной войны.
Уже в первые дни воины коллектив Государственного Исторического музея сильно поредел. Ушли на фронт мобилизованные и ополченцы. Уехала на восток группа, сопровождавшая эвакуированные фонды: женщины с малыми детьми, престарелыми родителями и многие другие. Оставшиеся в ГИМе не теряли связей с уехавшими. На фронт отправляли посылки, обращались по радио. Но основным каналом связи, источником информации о жизни гимовцев на фронте и в тылу служили письма. Каждое письмо было радостным событием. Письма передавали друг другу, иногда они читались и комментировались сообща. От писем мирного времени они отличались уже внешним видом - открытки и конверты с символическими рисунками на военные темы, с портретами великих полководцев, с патриотическими лозунгами; известные всем «треугольники» с аккуратно заправленными углами, самодельные, грубоватые конверты, просто склеенные обрезки бумаги (вроде «столбцев». Некоторые написаны карандашом и теперь уже плохо читаются. Взглянем на адреса. Как разбросала война мирных москвичей! Здесь и письма с номерами полевой почты, местонахождение которой лишь иногда можно определить из содержания письма, письма из Кустаная, Алма-Аты и Ашхабада, Лениногорска, Семипалатинска и Ташкента, Поволжья и Сибири, с маленьких полустанков, посланное в пути при переезде на новое место…Остановлюсь лишь на письмах, связанных с ГИМом.
Несмотря на различие в судьбах писавших, всех их объединяет вера в победу, стремление своим трудом содействовать ее приближению. Вместе с тем живет мечта о возвращении не только в родной дом, но и в свой любимый ГИМ, в свой коллектив, к своей профессии. Находясь в самых разных условиях, они пытались не забывать ее, использовать свои «музейные знания».
В письмах имеется, и то, чего не найти в официальных документах при описании военных событий. В них правдиво отражен быт военных лет. Люди науки, москвичи, привыкшие к жизненным удобствам, попали в совершенно иные условия. Военные годы были проверкой не только физической, но и, в первую очередь, духовной стойкости людей.  Письма показывают, что музейные работники с честью выдержали это испытание. Они работали самоотверженно и даже сохраняли спасительное чувство юмора при описании бытовых неполадок в тяжелых условиях труда. Не могу без волнения смотреть на чуть надорванный листок бумаги, на котором размашистым торопливым почерком написаны прощальные слова: „Уезжаю на фронт. Жалею, что не повидались...”. Это записка В. И. Шелапутина, сотрудника стела феодализма. За свой веселый, общительный характер, трудолюбие и обязательность он заслужил любовь и уважение коллектива. Мобилизованный в первые дни войны, он находился некоторое время под Москвой, а перед отправкой на фронт получил отпуск на несколько часов для прощания с семьей, но все же успел забежать в ГИМ. Вскоре от него было получено письмо от 15 февраля 1942 г. : «Шлю вам… боевой красноармейский привет. Я все еще продвигаюсь к линии фронта. Сейчас нахожусь в районе Бологое. К славной годовщине РККА буду в боях. Все свои силы вложу в великое дело разгрома ненавистных врагов. Буду мстить беспощадно за слезы и кровь, за разрушенные памятники культуры. Чувствую себя хорошо. для боя обеспечен... Пишите мне. Вести из родной Москвы особенно дороги здесь, на фронте».
Это письмо от него было последним.
Хранится у меня целая пачка писем от сотрудников нашего отдела (ХIХ в.) П. Г. Рындзюнского (ныне доктор исторических наук, сотрудник Института истории СССР Академии наук СССР, член ученого совета ГИМа). Несмотря на молодой возраст, он был уже вполне зрелым историком, кандидатом исторических наук, талантливым музееведом, теоретиком и практиком. Освобожденный от военной службы по состоянию здоровья, он все же пошел в ополчение. Первое время казалось, что вот-вот кончится война, и жизнь пойдет по-прежнему. В сентябре 1941 г. он пишет: «Меня беспокоят мои университетские дела (он вел в МГУ курс музееведения – прим. А. Закс). Перед отъездом я не успел зайти в университет оформить свое отсутствие».
Он описывает будни пока относительно спокойной ополченской жизни. ‚,Я перешел в минометное отделение… Кроме меня Кубышкин и Червяков (сотрудники ГИМа — А. Закс). Это очень приятно. Поедаем в громадном количестве грибы, которые без труда набираем у себя под боком. На первом месте здесь, конечно, Георгий Иванович (Червяков - А. Закс). С Павлом Алексеевичем (Дмитриевым - А. Закс) подружились еще больше. Георгий Иванович тоже приятен. Концентрат домашнего уюта. Кубышкин поучает меня премудростям солдатской жизни - крутить козью ножку и носить портянки”. Далее вопросы о ряде сотрудников музея, с которых вспоминает «ежедневно, и живо, и с любовью». «В последнее время испытываю жестокий голод по научной работе. Надеюсь, что скоро удастся наверстать».
Как и многие ополченческие полки москвичей, его часть в октябре 1941 г. оказалась в окружении. Чуть не попал в плен, но удалось вырваться и под немецкими пулями скрыться в лесу. Долго бродил по лесам, питаясь кусочками сахара, случайно сохранившимися от гимовской посылки. «В предыдущих моих скитаниях, - писал он позднее (летом 1943 г.), - помогали мне примеры наших героических соотечественников. Например, часто «играл»  в папанинцев, ощущая себя как бы на плавучей льдине, которая несмотря на все испытания должна доставить меня домой». В конце концов он достиг расположения Красной Армии. Передо мной испещренная разными штампами, но без даты, телеграмма с наклеенными на грязноватую оберточную бумагу словами: „Нахожусь в госпитале Загорске билет по телеграмме”. Сколько радости принесла она родным и друзьям, которые не без основания тревожились за его судьбу! После госпиталя П. Г.Рындзюнский опять попал на фронт. Воинская часть, в которой он находился, начала продвижение на Запад. «Еду на фронт!»‚ - пишет он в конце августа 1942 г. – «Мы все время переезжаем. Живу то в каменных погребах, то в военных блиндажах, то, как сейчас, в хорошо сохранившейся деревенской избушке». «Живем в березовом лесу, немного мерзнем, но ждем тепла. Умываемся в болотной лужице». «Несмотря на то, что я «дома», то есть в палатке, дождь обильно поливает и меня, и стол. Сзади раздаются зловещие капли, которые ударяют по моему логовищу. Но я почти не страдаю — завернусь в свою чудесную плащ-палатку, а в ней ничего не берет - ни дождь, ни холод».
«Боец, писарь и историк», - так охарактеризовал П. Г. свою работу в качестве военнослужащего. В ряде писем упоминается караульная служба и строительные работы. О своем участии в них он пишет с юмором, так как совершенно не был приспособлен к такого рода деятельности: «С утра до вечера сидим на площади и разбиваем кирпич. Тут же варим себе пищу. Почему-то вспоминаю Дацциаровско—Кольмановские картинки из быта петербургских рабочих. Сейчас я перехожу на другую работу, может…быть, более у места”. Периодически он назначается „нештатным писарем, главным образом в отчетные периоды. «Сейчас очень много работы, так что приходится спать в сутки не более 3-4 часов. Конец года, а потому отчеты, отчеты».
Последнее письмо датировано 11 июля 1943 г. В это время музею было рекомендовано вернуться к довоенным занятиям. В частности предстояло открытие экспозиций по истории России в первой половине XIX в. В связи с этим музей ходатайствовал о возвращении к прежней работе П. Г. Рыдзюнского как основного специалиста по этой тематике. Вскоре он вернулся в Москву «для отбывания военной службы по месту работы».

НАД ПРОЕКТОМ РАБОТАЛИ:

Куратор проекта — Мария Лемигова
Сокуратор — Максим Шонин

Авторы статей:
Ирина Белозерова
Татьяна Сарачева
Ирина Клюшкина

Реализация проекта: ООО «Медиа-1»
Художник — Антон Рамирес
Разработчик — Евгений Случановский
Продюсер — Дмитрий Трушников

В проекте использованы материалы
изданий Исторического музея:

«Хранить вечно». М.: 2015
«Великая Отечественная война 1941-1945. Исследования и документы». М.: 2015
«Исторический музей. 1941-1945». М.: 1988

© Государственный исторический музей
2020