Эвакуация

Накануне войны в фондах ГИМа числилось примерно два миллиона единиц хранения. Из них были выделены предметы, подлежавшие первоочередной эвакуации. Немедленно началась подготовка ящиков, от качества которых в значительной мере зависела сохранность предметов.

Из воспоминаний Н. П. Зверевой:

«Хотя в столярной мастерской музея оставались лишь старики и инвалиды, но это были специалисты своего дела с большим стажем. К музейным предметам они относились так же как мы. Поэтому ящики были сделаны настолько добротно и удобно для переноски, что, несмотря на все перипетии долгих путешествий, ни один из них не оказался разбитым. Во время всех переездов эти ящики вызывали восхищение и даже некоторую зависть у сотрудников других музеев, ехавших вместе с ГИМом. Всего было изготовлено более 1200 ящиков. Упаковка производилась спешно, но очень тщательно. Каждый вид предметов требовал индивидуального подхода, особого упаковочного материала, особой техники завертывания, укладки. В каждый ящик вкладывалась подробная опись его содержимого. Второй экземпляр оставался у хранителей, третий – в ГИМе».

Наиболее ценные коллекции были эвакуированы на восток страны: сначала в небольшой волжский город Хвалынск (близ Саратова), затем в Омск и Кустанай. 24 июля 1941 г. коллекции, упакованные в 932 ящика, были перевезены в Южный порт. В ночь на 25 июля 1941 г. ценный груз едва не погиб, когда началась бомбардировка окраин города и порта, в результате чего возник пожар недалеко от музейных грузов.

Охрана коллекций в Челябинске. Рисунок из записной книжки Н.Р. Левинсона. 1942 г.

Охрана коллекций в Челябинске. Рисунок из записной книжки Н. Р. Левинсона. 1942 г.

27 июля 1941 г. на барже № 1717 отправилось в эвакуацию «Государственное хранилище № 1». Вместе с Историческим музеем на барже находились грузы нескольких московских музеев: Биологического, Этнографического, Музея революции, Музея Восточных культур, а также наиболее редкие и ценные книги ГИМ, Библиотеки им. Ленина, Исторической, Иностранной литературы и другие. Грузы этих учреждений составили эшелон, которым руководил Л. Д. Морозов, сотрудник Наркомпроса, директор музея им. Чернышевского, а комиссаром – Г. И. Петровский, сотрудник Центрального музея революции СССР. Ответственным за грузы ГИМа был назначен археолог А. Я. Брюсов, брат поэта Валерия Брюсова. Так как почти все мужчины в музее, способные носить оружие, уже были на фронте и в ополчении, сопровождать груз на восток досталось немолодым мужчинам и хрупким женщинам. Это – заведущий отделом металла Н. Р. Левинсон, старший научный сотрудник отдела драгоценных металлов М. М. Постникова, старший научный сотрудник отдела тканей М. Н. Левинсон - Нечаева, научный сотрудник отдела феодализма Н. М. Узунова, зав. библиотекой Н. П. Зверева, зав. филиалом К. Н. Савельева и сотрудник музея З. А. Маневская. Вместе с ними в эвакуацию уехали члены их семей.

Из воспоминаний Н. П. Зверевой:

«27 июля мы 17 часов мы отплыли от Южного порта Москвы. Суматоха погрузки, размещение на барже ящиков и людей занимали все наши мысли и внимание, но когда баржа тихо отошла от причала, тянул ее небольшой буксирчик «Чибью», нам, уезжавшим, стало невыразимо тяжело и грустно, и страшно за оставшихся в Москве родных и друзей. И это чувство сопровождало нас все долгие месяцы эвакуации. Оно особенно обострилось в тяжелые дни обороны Москвы, когда мы подолгу ничего не знали о военных событиях и тревожились безмерно. Но это было позднее, а тут мы тихо проплывали мимо нашего филиала «Коломенское», с которым у многих наших сотрудников были связаны дни научной работы, организации выставок, дружбы с работниками этого филиала и т.п. И в эти мгновения у всех были мысли – когда мы снова увидим это все? Около 21 часа был большой налет на Москву фашисткой авиации, и мы на себе испытали, что значит: «…врага отогнали от Москвы, и бомбы были беспорядочно сброшены за Москвой, в ее окрестностях…». Когда началась первая тревога, наш буксир «Чибью» подвел баржу к берегу и затем спрятался в извилину реки (он был закамуфлирован ветками деревьев). Это произошло в районе Люберец. Часть сотрудников осталась на барже, дежуря около грузов, другая – переводила на берег стариков и детей следила за тем, чтобы они тихо лежали на траве и не пробовали бежать в сторону - движение могли увидеть немцы с самолетов. Вокруг нас пылали пожары, потом оказалось, что это горели склады дров, копны сена. Мы видели, как вспыхивали под самолетами ослепительные ракеты, после этого затихал звук моторов, потом раздавался визг сбрасываемой бомбы, а затем тяжелый, страшный звук как будто сброшенной огромной железной плиты. И вот вдруг, прямо над нами, зажглись и повисли две осветительные ракеты, замолк шум моторов, и мы подумали, что это наш конец, потому что свет от ракет был настолько сильным, что видно было буквально каждую травинку. Но как-то обошлось… Самолет опять зашумел мотором, ракеты погасли, и над нами стало тихо. 
Когда мы на другой день вспоминали пережитое, оказалось, что каждая из нас, как курица-наседка, прикрывала собой детей…
Когда бомбежка кончилась, погасли прожекторы, которые окружали нас по всему горизонту, переплетаясь в небе. Утром буксир снова подошел к нам, и мы отправились дальше. А на следующую ночь была опять большая неприятность, которая могла кончиться трагично. Какое-то небольшое суденышко наскочило на баржу и пробило большое отверстие в ее носовой части, по счастью довольно высоко, так что вода не проникала в трюм. Удалось быстро заделать пробоину, и мы поплыли дальше без особых приключений. Приспособились к жизни на ящиках внутри баржи. Выходили из трюма на палубу по широкой лестнице, как мы говорили, держась за потолок. Сидя наверху на палубе, перезнакомились со всеми спутниками по эшелону. Мы не раз выступали перед ними с лекциями, были инициаторами выпуска стенгазеты. Около города Горького на пристани «Бор» выгрузили ящики Государственной библиотеки имени В. И. Ленина. А дальше, ближе к Казани, впервые после отъезда из Москвы зажглись фонари на мачте нашего буксира – затемнение кончилось. Так мы ехали до Хвалынска, места нашего назначения».

16 августа 1941 г. караван причалил к пристани г. Вольска. С большим трудом сотрудники музея перегрузили сотни тяжелых ящиков на дощаники, так как баржи по мелководью Волги пройти к Хвалынску не могли. В Хвалынске Госхранилище разместилось в здании школы в самом центре города. Но в октябре 1941 г. стали приходить неутешительные сообщения с фронта – в небе над Поволжьем стали появляться немецкие самолеты. На общем собрании сотрудников Госхранилища было принято решение – передвигаться дальше вглубь страны в казахские степи в г. Кустанай. Опять стали собираться в дорогу, паковать вещи, заколачивать ящики, грузить их на дощаники. С последним дощаником приплыл Г. И. Петровский. Для него прощание с Хвалынском было очень тягостным. Здесь, в Хвалынске он похоронил жену, сюда с фронта пришла весть о гибели сына – командира корпуса. Но он держался, ободрял других, хлопотал о грузах, доставал продукты.
Эвакуация из Хвалынска началась 7 ноября 1941 г. В порту г. Вольска ящики Госхранилища перегрузили в трюмы пароходов. В Увеке перегрузили ящики в железнодорожный эшелон: 9 вагонов с коллекциями и  – с людьми. До Кустаная в холодном нетопленном эшелоне они ехали более двух недель.

План размещения сотрудников в вагоне. Рисунок из записной книжки Н.Р. Левинсона. 1942 г.

План размещения сотрудников в вагоне. Рисунок из записной книжки Н. Р. Левинсона. 1942 .

Сотрудники вспоминали:

«Вагоны с музейными ценностями входят в длинный состав, их постоянно переформировывают, прицепляя то в хвост, то в середине. Музейщики-дежурные выходят пересчитывают, чтобы не потерять какой-нибудь вагон. Выбегаем на всех остановках. Паровоз трогается без предупреждения. Можно отстать, поэтому на всякий случай берем с собой корку хлеба и паспорт».

В дороге многие заболели малярией и простудой, некоторые получили обморожение. В Кустанае Госхранилище разместилось в каменном здании Облфинотдела. Здесь прошли три года эвакуации.

Приехав в Кустанай, А. Я. Брюсов сообщил директору музея А. С. Карповой:

«Грузы Исторического музея размещены, но еще не проверены после переезда. Ящики музея выдержали многочисленные перегрузки и выгрузки (14 раз!) очень хорошо: ни один из них не разбился…».

В марте 1942 г. М. М. Постникова сообщает директору музея А. С. Карповой:

«Открылась наша выставка в местном музее. В воскресенье мы все по очереди дежурили там (помещение не отапливается и долго выдержать невозможно), водили экскурсии. Несмотря на то, что на улице буран, который почти сбивал с ног, посетителей было много и слушали очень внимательно».

Подготовка выставки. Рисунок Кати Левинсон. Кустанай, 1942 г.

Подготовка выставки. Рисунок Кати Левинсон. Кустанай, 1942 г.

В годы войны кустанайское хранилище приютило и еще ряд музеев. Летом 1942 года Н. Р. Левинсон и Н. П. Зверева переправили из Омска в Кустанай 4 вагона музейных ценностей из Новгорода, Пскова и Вологды и других городов, занятых немцами, которые несколько месяцев скитались по железным дорогам. Кроме того, из Севастополя в Кустанай была доставлена знаменитая панорама «Оборона Севастополя», которую немецкие «юнкерсы» прицельно бомбили. Завернутые в матросские тельняшки, 40 тюков с обрывками картины, были высушены и отправлены в Третьяковскую галерею, где впоследствии прошли реставрацию.К порученному делу – охране коллекций – все относились со всей серьезностью и ответственностью. После приезда в эвакуацию коллекции всех музеев Госхранилища систематически проверяли, переупаковывали, проводили работу по их сохранности. Каждый день надо было открывать ящики, проветривать, просушивать, осматривать. В единственной отапливаемой комнате дежурили по очереди и днем, и ночью. Ежемесячно в Москву посылали отчет о «болезнях» вещей. Для этой работы нужны были особые люди, готовые забыть о себе, даже о своих детях ради сохранности музейных раритетов.Помимо заботы о коллекциях, сотрудники ездили с лекциями по окрестным селам, устраивали передвижные выставки в воинских частях, госпиталях, предприятиях. В здании городского универмага открыли выставку «Героическое прошлое русского народа», где экспонировали кольчуги и шлемы, кивера и кремневое оружие, портреты полководцев и знамена.

Из письма А. Я. Брюсова:

«Помещение здесь хуже, чем в Хвалынске. Условия жизни тяжелые Погода нас здесь не радует. Стоят жестокие морозы в 25–30 градусов; да еще говорят, что это только начало, холодом здесь считают мороз в 40–45 градусов с сильным ветром и пургою. Не знаю, как мы перезимуем эту зиму, потому, что у многих одежда совсем не приспособлена к этому климату; нет валенок, нет теплых шуб и купить здесь это почти невозможно, так как пара валенок стоит 600 рублей. Я уже отморозил себе ноги и нос и хожу в повязке по дому, не выходя на улицу».

Картина из жизни ГИМовцев в Хвалынске. 1942 г.

Постоянно не хватало предметов первой необходимости. Несмотря на получаемые пайки, многие недоедали; чтобы выжить, продавали или обменивали последние бытовые вещи. Весной работали на огородах, которые им выделил город, трудились в поле, копая заросшую дерном целину, выращивали картофель и овощи. Дети также ездили на уборку картофеля в колхоз, сыновья М. М. Постниковой и Н. П. Зверевой. Пытаясь прокормить себя и близких, Н. П. Зверева работала в полевой бригаде «Красный передовик», в восьми километрах от города, чтобы получить трудодни и паек. В середине 1943 г. Н. М. Узуновой удалось устроиться на работу на договорных началах в местный Облархив, где она разбирала документы, вела сбор военных материалов, делала публикации по истории Казахстана. М. М. Постникова вместе с детьми шила на продажу куклы.
Регулярное отключение электричества, недостаток бумаги и другие трудности не помешали сотрудникам ГИМа продолжить начатые еще до войны научные работы. При едва тлеющей керосиновой лампе, писала главы своей кандидатской диссертации М.М. Постникова, защитившая ее в конце 1944 г. после возвращения в Москву. В свободное время работала над своей темой М. Н. Левинсон - Нечаева. Особенно тяжело хранителям было в зимние месяцы, когда жили, не снимая шуб, спали в холодных и сырых постелях, часто на голой фанере. Но все жили очень дружно, как одна большая семья: помогали друг другу, чем могли; делились последним куском хлеба, выхаживали больных; вместе отмечали праздники и оплакивали погибших. 
Почти все сотрудники, уехавшие в эвакуацию​, потеряли московское жилье, а часто и прописку.

В начале 1943 г. колония кустанайцев начала редеть: в Москву уехал тяжело заболевший Г. И. Петровский. Затем в Москву отозвали А. Я. Брюсова с семьей, Н. Р. Левинсона, Н. П. Звереву.
Последний, 1944 г. был особенно трудным. Дни и ночи люди страдали от холода, очень уставали, дежурили целыми сутками, но заменить их было некем.
Наконец осенью 1944 г. правительство приняло решение вернуть коллекции в Москву, в Исторический музей. На Казанский вокзал встречать составы пришли все сотрудники музея. Кустанайцев встречали как героев. Грузовики доставили коллекции во внутренний дворик Исторического музея. Когда все ящики были подняты и вскрыты, начала работать комиссия по приему эвакуированных ценностей. Все музейные коллекции вернулись обратно - их спасли преданные музею люди.

Разгрузка ящиков с вернувшимися коллекциями во внутреннем дворе музея. Москва, 1944т г.

Разгрузка ящиков с вернувшимися коллекциями во внутреннем дворе музея.
Москва. 1944 г.